Читал всю, от корки до корки, с карандашом.

Читал — и стыла спина. Не от страха даже. От того, как долго это шло рядом со мной, а я не видел.

Записи начинались за год до её смерти. Сны про серое место — раз в месяц, потом чаще. «Часовой» — она его так и звала всю тетрадь. Он не пугал её; она писала о нём, как пишут о старике-соседе: устал, стоит, ждёт смену. «Сегодня поняла: он не может уйти, пока не сдаст пост. А сдать некому. Тысячу лет некому».

Дальше — про бабку. Бабка её, вышло, была из старого рода, захудалого, растерявшего всё, кроме поверья: «в нашей крови спит нитка от знамени». За бабкой в её время приезжали — Аннушка писала глухо, без подробностей: «люди без гербов». Бабка сказалась пустой, обманула какой-то знахарской хитростью и всю жизнь потом жила тихо, как мышь под метлой. Внучке она сказала одно, и Аннушка записала это большими буквами, единственный раз на всю тетрадь: «ПУСТЫХ ОНИ НЕ ТРОГАЮТ. ПОМНИ».

Люди без гербов. Жетон без имени лежал у меня в кармане и весил, казалось, пуд.

А на последней странице, написанной — по дате — за девять дней до конца, стояло:

«Часовой сегодня говорил. Первый раз за все сны. Три слова: "Скоро. Береги четвёртого". Я спросила — какого четвёртого? У нас же трое. Он не ответил, он уже смотрел мимо меня, туда, где у них там край. Я проснулась и полдня проплакала, сама не знаю отчего. Матвей, если ты это когда-нибудь читаешь, — значит, началось. Не ищи, кто четвёртый. Он сам найдётся. И ещё, Матвей. Не бойся серого. Оно не злое. Оно просто очень старое и очень одинокое — как ты у меня будешь, если меня не станет. Присмотритесь друг к другу».

Я сидел над тетрадью до третьих петухов — какие на острове петухи, склянки на пристани, — и всё перечитывал последний абзац.

Трое у нас. Варя, Митька, Алёнка. Трое, сколько ни пересчитывай.

Береги четвёртого.

Кто четвёртый? Нерождённый? Аннушка ушла, не… нет, не хочу об этом. Кто-то, кто ещё придёт? Кто-то, кто уже рядом, а я не вижу? Гриша-приютский, который прикипел к нам, как родной? Аглая со своими крючками? Я перебирал и так и этак, и каждый раз выходило гадание на кофейной гуще, а гадать я не обучен — я обучен готовиться.

Значит, будем готовиться. К четвёртому. Кем бы он ни оказался.

За стеной, во флигеле, посапывала на новом месте моя семья — вся, в полном составе. В шкатулке под кроватью лежали пуговица, жетон и теперь тетрадь. А где-то в серой мгле стоял на посту часовой, который ждал смену тысячу лет и который знал про мой дом что-то, чего не знал я.

Присмотримся, Аннушка. Куда ж мы денемся — присмотримся.