— Значит, так, никто, — сказал я. — В сенях ведро и тряпка. Пол во флигеле со вчерашнего грязный, наряд не назначен. Приступай. Подъём через двадцать минут — к подъёму чтоб было сухо.

Он моргнул.

— Пол?..

— Пол. Плоская такая штука под ногами, по ней ходят. Её, представь себе, моют. В строю, кадет, с пола начинают — и полом же, к твоему сведению, обычно заканчивают. Ну? Или за этим не к нам?

Стоял он секунды три. И я почти слышал — честно, почти ухом, — как у него внутри что-то трещит. Что-то фамильное. С кречетом на дверце и с восемью веками за плечами.

Треснуло. Он снял фуражку, стряхнул воду и пошёл в сени за ведром.

* * *

Подъём вышел театральный.

Первым вывалился Гриша — как всегда, на ходу воюя с сапогом. Сделал два шага. Встал, будто в стену. Ещё бы: посреди флигеля, на коленях, наследник рода Ланских домывал последнюю доску. Толково домывал, между прочим — от дальней стены к двери, не по-барски. Кто-то учил?.. Да нет, откуда. Сам сообразил. Голова-то есть, что бы там Гриша про него ни думал.

— Это… — Гриша обернулся ко мне. Лицо у него было такое, что хоть на монету чекань. — Это что?

— Это пол моют. Не узнал?

— Я не про пол!

— А если не про пол, то это кадет Всеволод. С сегодняшнего дня — шестой в расчёте. Приказ о переводе будет к обеду, а пол — уже сейчас. Цени.

Дальше поднялись остальные, и по нитям меня накрыло таким разнобоем, что впору глушить. Тюфяк — изумление пополам с сочувствием: ему единственному стало жалко человека, который час мок под дождём. Аглая — острое, сорочье любопытство: она уже что-то прикидывала и явно тянулась за тетрадкой. Софья…

Софья остановилась в дверях своей половины, оглядела картину и сказала — ровно, светски, ни градусом теплее нуля:

— Доброе утро, господин Ланской. Слева от вас недомыто.

— Вижу. Иду по порядку, — отозвался Всеволод, не поднимая головы.

— По порядку. Как мило. — Софья прошла мимо него, как проходят мимо мебели. — В нашем десятке, к слову, принято по порядку и отвечать за свои рода. Ваш батюшка, помнится, голосовал в Совете за ссылку моего отца. Втор-р-рым, — она чуть раскатила «р», единственный признак, что внутри не лёд. — Сразу после Скуратова.

Вот оно. Что рванёт — я ждал, не знал только, с какого фланга. На гришин грешил. А рвануло с софьиного — тихо рвануло, и оттого куда страшнее.

Всеволод выпрямился. На коленях, с тряпкой — смешнее позиции для родовой чести не придумаешь, и он это понимал. А чего ему стоило не вскочить, я видел по костяшкам на тряпке.

— Я помню, — сказал он. — Мне было тринадцать. Я спросил отца, за что. Он ответил: «Так надо роду». Я тогда решил, что вырасту и пойму. — Пауза. — Я вырос. Я не понял. Это всё, что я могу вам сказать, кадет Вяземская. Извиняться за отца не буду: он меня не уполномочивал. А врать я не мастер.