Софья стояла спиной. Долго. По нити от неё шло такое… колючее, горячее под коркой — и я туда не полез. Есть вещи, куда командиру нельзя. Даже если очень может.

— Не мастер, — повторила она наконец. — Что ж. Хоть что-то у вас не как у Ланских.

И вышла. Дверью не хлопнула — она вообще никогда не хлопала, не её жанр. Просто закрыла. Но вот как закрыла… Разговор, короче, не окончен. Отложен разговор.

Гриша всё это время молчал у своей койки. Вот это было хуже всего — Гриша, который молчит. По нити от него тянуло старым, приютским, дымным: барич. В строю — барич. И поверх этого, вторым слоем, свежим: а Варька его вчера на полигоне разглядывала. Разглядывала же. Все видели.

Ревность и приют, в одном флаконе. Ох, будет мне с этим работы.

— Личный состав, — сказал я. — Кросс через пять минут. Всеволод — замыкающим. Кто финиширует раньше замыкающего меньше чем на минуту — тому наряд: плохо бежал.

— А если замыкающий сам плохо бежит? — не выдержал Гриша.

— А это мы сейчас и узнаем. Бегом — марш.

* * *

Бегал Ланской-младший, чтоб вы понимали, как призовой жеребец — легко, длинно, с запасом. Первый круг он честно держался в хвосте, как приказано, и по лицу было видно, что даётся ему это тяжелее любого рывка. На втором круге Гриша — ну конечно — начал наддавать. Просто так. Из принципа. Показать баричу, где у нас тут передняя часть строя.

Наддал. Оторвался. Выдохся на дальнем повороте — всё как всегда, говорил же я ему про его старты, — и к финишу пришёл на своём упрямстве, серый и злой.

— Кречет — наряд, — сказал я. — Финишировал раньше замыкающего на две с половиной минуты.

— Да я!.. Да он же!..

— Он бежал по приказу. Ты — по гонору. Разницу почувствуешь на кухне, лохань как раз свободна. Вопросы?

Вопросов не было. Было сопение, ведро и — часом позже, я специально мимо кухни прошёл — картина: Гриша моет, Всеволод вытирает. Молча. Никто никого не звал: Ланской сам пришёл и сам взял полотенце, и Гриша его не выгнал. Не разговаривали, боже упаси. Но посуда двигалась.

С этого места, если кому интересно, и начинается строй. Не с присяги. С полотенца.

* * *

К обеду грянула канцелярия.

Меня выдернули с занятий запиской: «Кадету Сокольцеву прибыть в учебную часть незамедлительно». Внизу знакомым бисером — Скуратов. Я шёл и прикидывал, какую из моих бумаг он на этот раз родил. Ошибся, кстати: бумага была не про меня.

В кабинете, кроме Скуратова, обнаружилась Волохова — уже там, уже со сложенными на груди руками, уже с тем выражением, от которого у писарей сохнут чернила. И Всеволод — по стойке смирно у стены.