— А, Сокольцев. — Скуратов постучал пальцем по столу, где лежало прошение о переводе. — Очень кстати. Вот тут ваш… протеже подал бумагу. Так я разъясняю: перевод кадета из десятка в десяток посреди семестра возможен лишь с согласия попечителя рода. Каковое согласие, — он развёл ручками, и было видно, какое удовольствие доставляет ему этот развод, — испросить у его сиятельства мы, конечно, можем. Фельдъегерская почта, столица, обратный ход… Месяца полтора, я полагаю. К тому времени и семестр кончится, и вопрос, так сказать, отпадёт сам собою…

— Не отпадёт, — сказал Всеволод.

— Что-с?

— Не отпадёт, господин проректор. Согласие попечителя имеется. Письменное.

И достал из-за обшлага конверт.

Я этот конверт узнал раньше, чем увидел печать. По бумаге узнал — той самой, плотной, чуть желтоватой, на которой мне когда-то писали вызов на дуэль писарским почерком. У родов и бумага родовая. А на сургуче, когда Скуратов дрожащими от негодования пальцами повернул конверт, сидел кречет. Серебряный кречет на лазурном поле — его тут знал каждый, включая чернильницу.

— Отец передал мне его перед отъездом, — сказал Всеволод ровно. — Сказал: «Решишь — вскроешь. Не решишь — сожжёшь и никогда не пожалеешь вслух». Я решил.

Скуратов читал долго. Гораздо дольше, чем там могло быть написано, — я так понимаю, перечитывал в надежде, что буквы передумают. Буквы не передумали. Он положил лист, снял очки, протёр, надел. Ничего не изменилось: согласие лежало на столе, и подпись под ним весила больше, чем весь его кабинет вместе с ним самим.

— Что ж, — выдавил он. — Раз его сиятельство… Разумеется. Оформим.

— Сегодня, — сказала Волохова.

— Помилуйте, регистрация, журналы…

— Сегодня, господин проректор. Турнирные списки закрываются в четверг, и если кадет моего десятка не попадёт в заявку из-за канцелярской неспешности, я подам рапорт. С перечислением причин неспешности. Поимённым.

Скуратов посмотрел на неё. Потом на меня. Потом на конверт с кречетом — и как-то весь осел, будто из него выпустили половину воздуха. Прежде у него против нас была вся бумажная империя. Теперь поверх его бумаг легла одна чужая — и потяжелее.

— Сегодня, — согласился он.

В коридоре Волохова придержала шаг:

— «Турнирные списки», Сокольцев. Вы ведь ещё не знаете про турнир.

— Догадываюсь, что узнаю что-то плохое.

— Узнаете к вечеру, приказ уже подписан. — Она глянула на Всеволода, шедшего чуть позади, и понизила голос: — А пока запомните день. Не каждый день Скуратова бьют его же оружием. Красивый был удар, жаль, в фехтовальный журнал не внесёшь.