— Это чем швы кормят на учениях, — буркнул Гриша. — Не встревай.

— Осенью позапрошлого года, — Софья говорила ровно, как диктуют, — отец нашёл расхождение. Реагентов на сектора уходило больше, чем сектора могли принять. Втрое.

— Втрое?!

— Втрое, Григорий. Он подал записку, как положено. А через месяц недостачу нашли — у него самого. И всё сошлось: подписи его, накладные его… — она помолчала. — Только он их не подписывал. На свидании он мне сказал: «Соня, я эти накладные впервые вижу. Но составлял их человек, который знает моё дело лучше меня». Понимаете? Не наспех подставили. С уважением.

— С уважением, — повторил я.

И внутри у меня уже ворочалось. Тяжело, со скрипом, как жёрнов, который двадцать лет не крутили.

— Софья. Реагенты-то — куда шли? По бумагам.

— На дальние сектора. Учебные, приграничные… — она подняла глаза. — А что?

А то.

Аннушка. Аннушка моя служила по полевой части, при полигонах, — и погибла «при прорыве». В бумагах так и стоит, я те бумаги наизусть выучил: при внезапном прорыве, несчастный случай, соболезнования казённые прилагаются. Двадцать раз я эту формулировку глотал. Двадцать раз глоталась.

А теперь — встала поперёк.

Реагентов уходит втрое. Швы на дальних секторах плодятся — Пахомыч вон до кочегарки досчитался. Счетовода убрали с уважением. А полевой инспектор погибла при прорыве — на участке, куда эти самые реагенты, очень может быть, и текли.

— Пап? — Варя тронула меня за рукав. — Ты чего замолчал?

— Думаю, — сказал я. — Вслух пока не буду, дочка. Плохо думаю, сглазить боюсь.

Личная её тетрадь — та, что из сундука, — про службу молчала. Там про сны было, про серое, про часового. А служебные журналы полевого инспектора — они личными не бывают. Они сдаются. В архив погранслужбы, по описи, до последнего листочка. Значит, лежат где-то. Значит, можно поднять.

В ту же ночь я написал письмо. Сычёву Игнату Фомичу, вахмистру в отставке — он при Аннушкиной части всю жизнь прослужил, писарем и правой рукой, на похоронах стоял рядом со мной и плакал, не стесняясь. Теперь пасеку держит под Приозёрском. Письмо вышло короткое: жив-здоров, вспоминаю, хочу поднять Аннушкины полевые журналы — подскажи, Фомич, как их из архива достать и с какой стороны заходить.

Запечатал. Посидел. Печка под рёбрами ворочалась — не грелась, а именно ворочалась, как пёс, которому не спится.

Правильно не спится. Мне тоже.

* * *

Разбудили меня во втором часу ночи.

Не крик, нет — свет. По окну мазнуло фонарём, потом ещё раз, и сапоги простучали к сараю, где у нас снаряжение. Я был на ногах раньше, чем проснулся, — это умение из тех, что не пропьёшь и не забудешь.