Глузман вечером ругался так, что из лазарета вышли покурить даже те, кому нельзя вставать.

— Передача жизненной силы! — он тряс передо мной измерительной пластиной, как уликой. — Прямая! Из канала в канал! Вы знаете, сколько описанных случаев в литературе? Ни одного! Знаете почему? Потому что все, кто пробовал, ложились рядом с тем, кому передавали! Двое лежачих по цене одного, медицина в восторге!

— Ну, я же не лёг.

— Вы сели! Мне доложили — сели посреди поля! — Он побегал по кабинету, успокоился на четверть и ткнул в меня пальцем: — Сутки постельного. Не спорьте. И запомните, отставник: это ваше… донорство — оно из каких запасов, по-вашему, идёт? Из жировых? Нет-с. Из тех самых, которые не восполняются. Захотите однажды отдать больше, чем есть, — а оно отдастся, канал ваш дурной не спросит. Понимаете, чем кончится?

Я понимал. Потому и не спорил. Сутки так сутки — я и провалялся эти сутки, как бревно, только к вечеру воскресенья ожил. Дорогая штука вышла, эта Передача. Зато теперь я знал, что она есть. На войне такое знание весит больше, чем то, что за него заплачено. Обычно. Не всегда.

* * *

В воскресенье вечером — костёр.

Это у нас как-то само завелось после полевых дней: за флигелем, в затишке у поленницы, огонь, картошка, кто с чем пришёл. Варя притащила пирог — у неё после зачисления пеклось нервное, много. Митька присоседился на правах «я только послушать». Даже Волохова один раз посидела минут двадцать, съела картофелину и ушла, но факт был отмечен в летописях.

Лукич тоже заглядывал — по-хозяйски, с прибауткой и не с пустыми руками: принёс луку, соли в тряпице и новость, что ставки на турнир он «не принимает, поскольку запрещено-с», а записывает «в тетрадочку, для памяти». На «Ясли», по его тетрадочке, ставили уже не один к сорока, а один к двенадцати.

— Растёте в цене, ваше благородие, — сказал он с уважением. — Как овёс к распутице.

— А сам-то почём поставил?

— Обижаете. Я вас ещё по козе оценил. Коза у меня в людях не ошибается.

Спорить с козой я не рискнул.

В тот вечер разговор свернул на отцов. Сам свернул, я не рулил — Тюфяк рассказывал, как его батька учил узлам, Гриша молчал и шевелил палкой угли, у него по части отцов разговор короткий. И тут Софья — Софья, из которой слова личного не вытянешь клещами, — вдруг сказала, глядя в огонь:

— Мой отец считал лучше всех в губернии. Его за это и взяли.

Тихо стало. Только угли.

— Он в интендантском управлении служил. По полигонной части: поставки, довольствие, реагенты для учебных прорывов…

— Реагенты? — переспросил Митька. — Это чего такое?