* * *

Трибуны молчали, наверное, секунд пять. Для трибун это вечность.

Они ведь как рассуждали: ясли, кадеты с бору по сосенке, наставник — отставной пехотный дед. Им полагалось заблудиться, потерять пару человек и выйти под смех, с той стороны, где судьи выводят заплутавших. А вышло — двадцать две минуты, строем, с вымпелом, и голем в узости разобран по учебнику, которого нет ни в одном учебнике.

Потом тишина лопнула. И гудело в этом гуле всякое: и «ура» гудело, и «не может быть», и — слышал я краем — «а почём теперь на них у сторожа?». Один к восьми стало у сторожа, вот почём. К вечеру, говорят, и по восьми брать перестали.

Своих я увёл с плаца быстро, пока не облепили. Успел только заметить Варю у ограждения — она махала обеими руками, а рядом Митька орал что-то невнятное и гордое. И ещё заметить, как Гриша, проходя мимо них, споткнулся на ровном месте и сделал вид, что так и было задумано.

У шатра судейской коллегии нас догнал Скуратов.

— Господин Сокольцев! — Он был при полном параде и при полном негодовании. — Потрудитесь объяснить. Ваши кадеты шли через морочные посты не задерживаясь. Осведомлённость о природе препятствий до этапа — это нарушение…

— Какое же, позвольте?

— Пункт о предварительном ознакомлении! Либо ваша… э-э… связь. Неуставная. Несертифицированный дар в командном зачёте — я подам представление в коллегию, и результат…

— Подавайте, — сказал я. — Заодно приложите список сертифицированных даров. Любопытно глянуть, под каким номером там значится Взор кадета Ярцевой, которым она пользуется с рождения.

— Вы!..

— Пётр Данилович, рассудите! — Скуратов обернулся так резко, что я понял: Верейский стоял за нашими спинами уже давно. И слушал.

Подошёл он не спеша. В том же партикулярном, без свиты. Кивнул мне — коротко, по-свойски, — и повернулся к Скуратову с выражением терпеливого доктора.

— Рассуждаю, — сказал он. — Извольте. Я сидел в ложе и смотрел этап от первой минуты до последней. Знаете, что я видел? Работу. Редкой чистоты командную работу, господин проректор, — такую в столице показывают полевые расчёты со стажем, и то не всякие. А знаете, чего я не видел? Нарушений. — Голос он не повышал, и оттого выходило только весомее. — У вас в академии происходит замечательная вещь. Не мешайте человеку работать. Империя, смею заметить, на таких и стоит.

Скуратов открыл рот. Закрыл. Сделался цветом в свой форменный воротник и отбыл, не попрощавшись.

— Не благодарите, — Верейский повернулся ко мне, и морщины у глаз легли всё так же ловко. — Это было удовольствие, а не услуга. Услуги я оказываю скучнее… К слову об услугах, Матвей Петрович. Я ведь вижу, что тут делается. Сетка, жребии, бумаги эти опекунские. Местные интриги — вещь липкая: по отдельности каждая — тьфу, а вляпаешься всеми ногами. Так вот. Пока я здесь — а я здесь до конца турнира, — считайте, что у вас есть столичная защита. Уже есть, собственно: моё сегодняшнее слово против его представления — это, поверьте, неравный бой.