— За слово спасибо. А цена ему какая?

Он засмеялся — легко, с удовольствием, будто я удачно сходил конём.

— Вот за это вы мне и нравитесь. Никакой цены, Матвей Петрович. Мне пятьдесят восемь лет, я тридцать из них смотрю, как империя разбрасывается людьми. Надоело. Хочется хоть раз посмотреть, как не разбросалась… Отдыхайте. Ваши орлы сегодня заслужили.

И пошёл — той же лёгкой походкой. По дороге задержался у Лукичовой каптёрки, что-то сказал — и Лукич расцвёл, как именинник, и долго глядел вслед, приложив шапку к груди.

— Что сказал-то? — спросил я его после.

— Про козу спросил! — Лукич сиял. — Какой, говорит, породы, и чем кормите, что она у вас в фаворитах разбирается лучше жокеев. Государственный ум!

Государственный, да. Печка моя молчала. Узы молчали. Всё во мне молчало — кроме одной занозы, мелкой и без имени, которую я никак не мог ни выковырять, ни хотя бы нащупать.

Заноза обнаружилась вечером, и звали её Аглая.

Она догнала меня у флигеля, когда я уже взялся за дверь. Постояла. Очки протёрла — это у неё вместо разбега.

— Матвей Петрович. Я про гостя столичного. Вы только не смейтесь.

— Не буду.

— Я за ним весь этап смотрела. Ну, посматривала. Все же болели: кто за нас, кто против, у людей же видно… по наклону видно, по рукам. — Она замолчала, подбирая. — А он не болел.

— Может, ему всё равно?

— Не-а. Не всё равно. Он… записывал. Не в книжечку, глазами. Знаете, как приёмщик на складе: считает мешки и не радуется мешкам. Мы прошли голема — все вскочили, а он чуть наклонился вперёд. На пол-ладони. И всё. Принял в учёт.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Ничего не думаю. — Она насупилась. — В том и беда, что ничего. Свет у него обыкновенный, тусклый даже — ну так возраст, у пожилых у всех тускнеет. Придраться не к чему. А только я, когда на него смотрю, всё время вспоминаю, как мы вымпел брали. Помните? Зубы — вот они, а ты стоишь и веришь, что картинка.

— Помню.

— Вот. Только там я знала, что морок. А тут — не знаю. Может, никакой не морок. Может, правда хороший человек. — Она поправила очки и закончила совсем тихо: — Я карточку на него заводить не стала. Не за что. Я просто… страничку заложила. Пустую. На всякий случай.

— Заложи, — сказал я. — Пустые странички, Ярцева, иногда самые нужные в тетради.

* * *

А ночью, не спалось мне, я сходил к доске приказов — и нашёл вторую занозу.

Сетку личных кругов вывесили после этапа. Личные круги — это для кадетов забава: год на год, грань на грань, всё по категориям, всё расписано от века. Я в этих кругах не значился и значиться не мог: наставник, взрослый, не тот зачёт.