Значился.

Отдельной строкой, внизу листа, слегка даже стыдливо: «Вне категорий, по особому представлению коллегии — одарённый Сокольцев М. П.». И пары мне подобраны: сперва круг с лучшими из старших, а дальше — «по усмотрению коллегии».

Волохова возникла рядом бесшумно — она, по-моему, у этой доски дежурит.

— Уже видели, значит.

— Вижу. «По особому представлению». Чьему — не написано.

— А оно никогда не написано. — Она встала рядом, руки на груди. — Отказаться можете: наставник в личном зачёте — дело добровольное. Только учтите, как это ляжет в опекунскую бумагу. «Уклонился». «Не справляется с публичным испытанием». Им ведь всё равно, что писать, лишь бы глагол был подходящий.

— А если пойду и проиграю мальчишке с шестой гранью — глагол будет ещё лучше. «Переоценил». «Выдохся».

— Именно. Вилка. — Она посмотрела на меня сбоку. — И что решаете?

Я перечитал строку. «Вне категорий». Ишь ты. Всю жизнь прожил по категориям — чин, срок выслуги, размер сапог, — а на пятом десятке вышел вон из всех списков.

— Пойду, — сказал я. — Хотят цирка — будет им цирк. Одна поправка: клоуна они выбрали не того. Я, Ольга Дмитриевна, в цирке не клоуном работал. Я работал тем, который тигров заносит.

Она хмыкнула. У неё это высшая степень одобрения, я выучил.

— Тогда с завтрашнего дня — часовая связка по утрам, до общей. Против меня. Тигров, говорите… Посмотрим, как вы утренних тигров заносите.

* * *

Домой я попал к одиннадцати. Думал — спят. Куда там.

Варя сидела за столом над учебником, но по глазам было видно: буквы там давно кончились. Митька делал вид, что чинит перо. Даже Алёнка высунулась из-за занавески — в рубашке, с косичкой набок.

— Ну? — сказал я. — Чего не спим? Завтра всем вставать.

— Пап. — Варя закрыла учебник. — Там на трибунах говорили… когда вы голема свалили… один дядька сказал: «Это что ж за дар такой, что шестеро как один человек?» А второй ему: «Это не дар, это школа». Они чуть не поругались. Так дар или школа?

— Школа, — сказал я. — Дар только клей. А склеивать надо что-то, дочка. Пустоту не склеишь.

— Я так и знала. — Она кивнула с достоинством и посмотрела на Митьку. Митька засопел.

— Бать… а Лукич тебе про гривенник…

— Сказал.

— Я отдам! Я ж не для себя! Я посчитал: один к двадцати пяти, это же с гривенника два с полтиной!.. — Он осёкся под моим взглядом и закончил шёпотом: — Я в тебя верил, между прочим.

— Верь на здоровье. Бесплатно. А завтраки чтоб ел. Боец, который не ест, — это не боец, а обуза строю. Ясно?

— Ясно…

— Спать.

Алёнка, проходя мимо, дёрнула меня за рукав:

— Пап. А герань я Всеволоду полила сама. Он сегодня заслужил, а до вечера бы не дожила.