Рида приложила усилия, чтобы не разрыдаться на месте, не разбудить пинками Юсуфа и не вытрясти из него гнилую душу. Вот же самодовольный лжец. Она замоталась в теплые шкуры и уже спустя минуты бежала по лесу, утопая в сугробах. Скатилась по пологому склону горы, вскочила вся мокрая и взлохмаченная и лишь тогда поняла, что вновь очутилась одна среди снегов. Всюду на нее смотрели либо хвойные шапки, либо острые пики гор и снег простирался, куда не повернуть голову. У нее ничего и никого больше не было, она не знала, куда податься — только сумка с камнем и злополучным свитком свисала с ее плеча.

Рида не могла вспомнить даже сейчас, по прошествии дней, как положила то письмо обратно, завязала ли алые ленточки или скомкала и сунула, как пришлось. Однако она чувствовала, что пергамент прожигает ее тело даже через кожу сумки и войлок одежды. Почему она не бросила его в огонь? Она должна была это сделать, даже если бы сейчас ей нечем было подтвердить или опровергнуть свои сомнения. Юсуф не имел права так с ней поступать. Хотя она помнила, что отчасти сама была причиной этого поступка. Он написал те слова отцу, когда магия спала внутри нее и он был свободен. И вот почему он поцеловал тогда Амину — потому что магическая пелена спала и он мог делать то, что по-настоящему желал. А нынче наваждение снова морочила голову им обоим. Быть может, и она так не обижалась бы на него, если бы магия не дурманила ее разум.

Рида привычно остановилась в тени мохнатых, засыпанных снегом елок и принялась ждать, когда из дома у другого края поляны выбежит ее девочка, вся светящаяся от радости в предвкушении прогулки. За три недели это ожидание превратилось в целый ритуал. Она мысленным взором разглядывала каждую снежинку, что сугробами собирались около дверей дома дочери, изучала ее и прибавляла единичку к числу тех, что уже успела осмотреть. Когда счет доходил до тысячи, двери широко распахивались и Нати появлялась на пороге. В этот раз ничего не изменилось — Рида увидела дочь и сердце ее застучало быстрее. Как же ей хотелось подбежать и обнять ее. Боже мой, вот она была настоящая любовь, ничего общего с магической иллюзией. Рида наблюдала за смеющейся и играющей со снегом дочерью и не могла налюбоваться. А следом увидела, как из дома показалась укутанная в меха и шкуры Талия.

— Будь осторожней, егоза! — крикнула она Нати и, смеясь, увернулась от летящего в нее снежка.

Как бы Рида сейчас хотела оказаться на ее месте. Она должна была там оказаться. Это место законно принадлежало ей. Талия Морено была предательницей и воровкой. И пусть Рида сейчас, как разбойница, тайком наблюдала за ними издалека, она всего лишь собиралась восстановить справедливость. Однако размышления о воровстве невольно навели ее на иную неприятную мысль. Быть может, она мало чем отличалась от той, что ненавидела? Ведь она тоже кое-что украла у нее.