— Хорошо. Тогда скажите мне как человек дела: что это было? Случайная вспышка, или сила, которой стоит опасаться всерьез?

Мы встали у площадки, откуда открывался далекий вид на постройки завода. Ответ требовал осторожности.

— Будь это пустяком, он не оставил бы после себя такого пепелища в душах. Вещица, заставившая дрожать целый завод, обладает мощью, причем, немалой.

— А если есть сила, — подхватил он, — ее надлежит либо приручить, либо раздавить.

— Именно так.

— И что же склоняет вас к первому?

Я посмотрел на дымящиеся вдалеке трубы.

— То же самое, что удерживает вас от переплавки пушки после первого же разрыва ствола. Дефект металла — не повод отказываться от калибра.

Багратион замолчал. Сравнение пришлось ему по вкусу. Я уже понял, еще с с Аракчеева, что с военными надо говорить на их языке.

— Смело.

— Справедливо, — поправил я. — Настоящую силу не отменишь страхом. Ее можно либо оставить себе, либо уступить тому, кто окажется умнее.

— Вы рассуждаете о войне слишком уверенно для ювелира.

— Я рассуждаю о свойствах материала. А здесь ремесленник смыслит не меньше генерала. Любая система стоит ровно столько, сколько контроля она допускает. Железо, не подчиняющееся руке, — хлам. Неуправляемое войско, к слову, идет по той же цене.

Теперь он смотрел на меня оценивающе.

— Хотите сказать, дело не в самой машине?

— В ней тоже. Но машина не виновата в людском легкомыслии. Лезть в неизведанное с той же беспечностью, с какой садятся в дорожную карету, — вот истинная причина катастрофы. Отнесись они к этой силе как к заряженному пороховому погребу, финал был бы иным.

— Включая поведение великой княгини?

Воздух между нами зазвенел. Речь шла о моем праве судить ее действия, о моей близости к ней.

— Включая поведение каждого, кто стоял рядом, — выровнял я голос. — Моя ошибка — в том же списке.

Багратион принял это признание едва заметным движением головы. Мы прошли еще немного, прежде чем он произнес то, ради чего вывел меня из-за стен дворца:

— Вы мне неприятны, мастер.

Сказано это было почти буднично. Я едва подавил смешок.

— Взаимная честность — лучшая основа для беседы, — ответил я, сжимая саламандру на трости.

— Не терплю тех, кто ввинчивается в доверие к высоким особам, становясь незаменимым в слишком короткие сроки.

— А я не питаю любви к тем, кто видит в этой близости мой корыстный умысел.

Князь остановился. Его взгляд прошивал насквозь. Так смотрят на трофей, решая: пустить его в дело или сломать на месте.

— Пожалуй, — произнес он. — Однако я привык судить по следу, который человек оставляет в пыли, а не по словам, которыми он этот след прикрывает.