У ворот стояло двое наших. Так стоят люди, которым велели держать пост насмерть, а утром им навстречу вышла сама судьба в генеральском мундире. Чуть поодаль торчал приказчик с дощечкой, где значились фамилии. У дверей центрального корпуса маячил еще один — явно не для мебели. Списки были на месте. Люди — тоже. И выражение на лицах у них было именно такое, какое необходимое для любой новой системы в России: страх, упрямство, готовность сгинуть, лишь бы не оказаться виноватым перед обоими начальствами сразу.

Мой шаг немного замедлился.

Багратион, разумеется, этого не упустил.

— Что это у вас? — спросил он с насмешкой. — Караульная служба?

— Похоже на то, — ответил я, еще сам толком не понимая.

Мы подошли ближе, и один из караульных, узнав князя, вытянулся так, что, казалось, сейчас лопнет по швам. Только в сторону не шарахнулся и ворот не распахнул. Тут-то к нему и возникла почти отеческая нежность.

— В центральный корпус нынче нельзя без дозволения, ваше сиятельство, — выговорил он, глядя куда-то между подбородком Багратиона и его плечом. Прямо в лицо таким людям смотрят либо очень смелые, либо полные дураки.

Багратион остановился.

— Вот как, — произнес он. — И с каких же пор?

Заглянув через плечо приказчика, я убедился, что всё по-честному. Моя фамилия в списке. Кулибин есть, Мирон есть, двое старших мастеров, приказчик по учету, еще и литейщик. Беверлей — с отдельной пометкой. Остальных — вон, пока не позовут.

Старина Кулибин вколотил мою задумку в землю по самую шляпку. И проделал это в момент одновременно самый неподходящий и очень верный.

— С сегодняшнего утра, — подтвердил я, косясь на даты допусков в жупнале. — В центральном корпусе введен особый порядок.

— Для всех? — в вопросе Багратиона пролез негатив.

Смысл этой фразы был шире. Князь спрашивал о границах: для мастеров ли этот порядок, для приказчиков, для чиновных гостей, для великой княгини или для него самого?

— Для всех, — отрезал я.

Признаться, в ту секунду я и сам не поручился бы за то, чем все обернется в итоге. Одно дело — выдумать правило на бумаге, и другое — удержать его, когда перед тобой стоит человек, которого по всей империи привыкли пропускать не из раболепия, а по самой логике бытия. Старая привычка столкнулась с новой. Если созданная нами сила опасна, то доступ к ней измеряется регламентом, а не гербом на карете.

Багратион медленно перевел взгляд с дверей на караульных, затем на список и, наконец, на меня. Лицо его осталось непроницаемым, правда задело князя крепко. И дело было не в мелкой досаде, фигуры такого калибра перемалывают и не подобные обиды. Удар пришелся в сам принцип. Перед ним впервые не дрогнула живая робость, дорогу преградил заведенный механизм.