Эта полушутка сработала даже лучше строгих циркуляров. Караульные вдруг расправили плечи, приказчики перестали юлить, а мастера начали коситься на списки не как на прихоть Саламандры и Кулибина, а как на высший закон. Родилась заводская легенда и тут же принялась пахать на наше благо.

Так оно всегда и бывает. Пока правило пылится на бумаге, оно лишь обуза. Но стоит под него попасть кому-то великому, как оно обретает плоть и кровь.

Я шел через двор, размышляя о том, что любые разговоры о прогрессе и новом времени гроша ломаного не стоят до первой закрытой двери. Весь вопрос всегда сводится к одному: распахнут ли её по старой привычке перед важным гостем или оставят запертой согласно новому смыслу. Вчера в Твери эту дверь не открыли.

Время в Твери катилось плавно, меня немного раздражало то, что я занимаюсь нелюбимой частью своей нынешней работы. Строить заводы и копаться в операционных задачах — это то еще занятие. Видимо, на моей физиономии это проявлялось, да и раздражительнее я стал. Благо, окружающие старались меньше спорить. Даже Кулибин, который уже лучше себя начал чувствовать, меньше старался вставлять свои пять копеек.

К исходу месяца после аварии лицо Екатерины вступило в ту фазу, которую врач и мастер ненавидят по-разному. Эскулап уже не опасается дурного жара или расхождения краев. Мастер же пока не вправе торжествовать, ведь подлинное уродство часто заявляет о себе позже. Оно прорастает в тот миг, когда ткани принимаются жить собственной жизнью. Именно сейчас решалось, застынет ли рубец ровной нитью, пригодной для дальнейшей огранки, или же пойдет бугром, стягивая щеку к глазу и превращая любую попытку вернуть красоту в жалкую маскировку.

В покои к Екатерине я явился после полудня, выбрав час с наиболее мягким светом. Опираясь на трость, я придирчиво разглядывал комнату. У столика, заставленного банками и лентами, уже дежурил Беверлей. С некоторых пор он напоминал мне честного картежника: оставаясь скептиком в вопросах моей удачи, он, тем не менее, всё внимательнее вслушивался в технические выкладки.

Екатерина сидела в тени у окна, откинув вуаль на лоб. За этот месяц она преодолела путь от слепой ярости до той тяжелой дисциплины духа, которой я поначалу в ней не предполагал. Гнев и гордыня подпитывали наше дело, вместо того чтобы ему препятствовать.

Тщательно, как я приучил здешних, вымыв руки, я склонился к её лицу.

Открытая рана исчезла, края сошлись надежно. Самые мрачные прогнозы о том, что щеку перекосит жестким натяжением, к счастью, не оправдывались. Впрочем, праздновать успех было преждевременно. Молодой рубец выглядел именно так, как и положено свежему шраму: плотный, розово-красный, местами пугающе лоснящийся. Окружающая кожа сохраняла болезненную чувствительность. Малейшая ошибка — избыточное давление, прямой солнечный луч или трение грубой ткани — и все труды рассыплются в прах. Наши старания, в том числе и идея «давления на рану», чтобы не дать рубцу «вылезти», сработала как надо.