Я указал на участок у края брови — в стороне от поврежденных тканей, на здоровом месте. Маленькая опора здесь позволила бы снять критическое напряжение со всего каркаса.

Екатерина поняла всё без лишних слов:

— Прокол?

— Тончайший. И исключительно при вашем согласии.

Она замолчала. В её сознании сейчас схлестнулись естественное женское отвращение к новой отметине и ясное понимание того, что эта точка станет залогом власти над будущей формой.

— Будет некрасиво? — коротко спросила она.

— При использовании грубой проволоки — безобразно. При должном же исполнении это станет первой живой деталью всей композиции.

Екатерина прищурилась. Согласие было почти получено — такие женщины принимают решение в тот миг, когда осознают: вещь не унизит их, а подчинится, превратившись в инструмент не менее надежный, чем шпага или титул.

Мне же предстояло доказать, что этот прокол не станет ремесленной заплатой. Сама мысль и вправду отдавала дикостью: дырявить лицо великой княгини ради металлической снасти — за такое в иные времена могли и удавить. В неумелых руках это превратилось бы в клеймо или намордник. Но если соблюсти меру, точка крепления станет первой осмысленной чертой нового образа — знаком, который не маскирует беду, а берет её в работу.

Хитрость сама по себе стоит недорого, если она не ложится в вещь как влитая. Лишенная верхней опоры, будущая конструкция неизбежно зажила бы собственной жизнью, тянула бы вниз, давила на щеку, елозила при каждом повороте головы. Искусственность лезла бы наружу, раздражая и кожу, и взгляд. Мне же требовалось, чтобы вещь держалась не насилием над плотью, а расчетом, распределяющим вес по точкам.

Однако оставалась и эстетическая западня. Прокол, даже оправданный функционально, обязан был выглядеть максимально эстетично. Вставь я в лицо великой княгини обычную дужку — вышла бы скобяная лавка, а не замысел. Попытайся я вовсе спрятать крепление — лишил бы его необходимой прочности. Значит, точка опоры должна была сама диктовать образ.

Екатерина тяжело выдохнула и согласилась, что явно удивило Беверлея, который с диким ужасом поглядывал на нас. Я воодушевился. От предвкушения у меня едва не зачесались руки.

Через полчаса, уединившись в мастерской Кулибина, я запер дверь. В помещении, пропитанном запахами металла, еще сохранялось живое тепло недавно погашенного горна. На столе ждало всё необходимое: обрезки серебра, проволока, сверла и штихели — лишь малая часть моего прежнего арсенала, но и этого должно было хватить.

Сперва я долго сидел неподвижно, перебирая металл пальцами.