Великая княжна навестила стройку неделю назад. Я ждал разноса, боялся, что грязь и леса вызовут брезгливость.

Но она удивила.

Ступая изящными сапожками прямо по глине, липнущей к подолу, она прошла по территории, заглянула в «Инструментальную палату». Она оценила масштаб. Пятьдесят артелей. Лес труб. Шум работы.

— Впечатляет, мастер, — произнесла она, окидывая взглядом ряды кирпичных коробок. — Это… по-имперски. Вы не солгали. Строите силу. Это будет мой город, Арсенал.

В ее голосе звучало торжество. Этот завод стал ее козырем, эдаким аргументом в споре с Петербургом и матерью.

Видение рассеялось, вернув меня в майское утро Архангельского.

Тверь выстояла. Кулибин там — царь и бог, гоняет мастеров и слагает оды шестеренкам. Фон Штольц держит руку на пульсе финансов, не позволяя украсть ни копейки. Маховик раскручен, остановить его уже невозможно.

Моя же задача теперь здесь. В этом парке, которому суждено стать полигоном для новой элиты. Отвернувшись от перил, я взглянул на фасад дворца — он тоже менялся, обрастая новыми смыслами.

Я углубился в парк. Три месяца разъездов преобразили Архангельское. Для праздного соседа-помещика, заглянувшего с визитом вежливости, здесь по-прежнему царила сибаритская нега: мраморные боги в тенистых аллеях, геометрия стриженых кустов, павлины на изумрудных газонах и лакеи с запотевшими кувшинами лимонада. Но опытный глаз сразу цеплял диссонанс. Двойное дно.

Миновав главный дворец, где в лесах и пыли шла отделка парадных залов, я свернул к дальней границе парка, упирающейся в густой лес. Ландшафт здесь менялся, теряя парковую изнеженность. Исчезли посыпанные песком дорожки, уступая место просекам среди вековых дубов — широким, прямым, идеальным для маневра кавалерии.

Там, за естественными складками местности, угадывались рвы и валы, замаскированные под холмы. Стрельбище. Опытный полигон. Место, где учили науке убивать на расстоянии, не привлекая лишнего внимания.

Дальний флигель, служивший ранее гостевым домиком для охотников, теперь жил по иным уставам. Окна наглухо закрыты ставнями, у входа — не лакей в ливрее, а крепкий парень в зеленой егерской куртке, сжимающий штуцер. При моем появлении он вытянулся в струнку, ограничившись коротким кивком — шагистику здесь не жаловали.

Бывший охотничий домик перестал быть местом отдыха. Теперь это была казарма. Но не та, где воздух сперт от портянок, кислых щей и тоски, а жесткая и эффективная школа.

Боковая дверь впустила меня внутрь. Большой зал, помнящий пиры после псовой охоты, теперь был заставлен длинными столами, погребенными под картами, схемами бастионов и томами по фортификации. Группа молодых людей в разномастных мундирах — гвардейцы, уланы, гусары, якобы приехавшие «погостить», — склонилась над чертежами. Спор, доказательства, мелькание циркулей.