Императрица пыталась заставить меня выставить неблагодарным при отказе.

Уклонился от испытания? Выходит, барон Саламандра струсил. Охотно принимал милости, титул, покровительство и жирные заказы. Зато стоило императрице попросить «сущую безделицу» — пошел на попятную. Или вообще возомнил себя птицей слишком высокого полета.

Я даже представил картину расползающихся по столичным гостиным шепотков. Громкие сплетни давить легко, а вот въедливое шушуканье… За чайным столиком обронят фразу о внезапной гордыне барона. Какой-нибудь старик в кресле прошамкает насчет склонности ремесленного люда к зазнайству. Молодой офицер снисходительно добавит, дескать, у горна Саламандра хорош, однако в приличном обществе пасует. И сплетня станет истиной.

И при этом в случае моего проигрыша государыня наверняка ласково улыбнется и посетует на растраченный впустую талант, остро нуждающийся в крепком семейном тыле. Заботливо подсунутая после этого девица покажется окружающим лекарством от моей личной неустроенности.

Взгляд снова зацепился за фразу «удивить меня».

От этого пробрало. Судьей, мерилом удивления, арбитром приличий и сроков назначалась она сама. Эдакий придворный подлог.

Притащи я ей хоть пуд алмазов или невиданную механику — ответом станет приподнятая бровь — любопытно, но чересчур смело. Или работа тонка, впрочем, сердце совершенно не трогает. Возразить-то некому, ведь оценивается степень личного удивления Ее Величества, не объективная ценность изделия.

А что, если она заранее решила остаться равнодушной?

Вполне возможно, Вдовствующая императрица сделала уверенную ставку на мой провал. Искусного ювелира проще подловить на профессиональном гоноре. Предложи хорошему кузнецу невыполнимую работу, и тот сам шагнет в пламя ради демонстрации твердости руки.

Внутри разрасталась ярость. Под ее влиянием мозг начал работать как под допингом.

Раскусила, стерва. Истинной моей сути попаданца она разглядеть физически не могла, зато вычислила мастера.

Я-то готовился держать оборону против навязанного брака, да отбиваться от фрейлин и нотаций о долге. Ждал давления на жалость или одиночество. Государыня обошла баронское тщеславие, нанеся точечный удар по профессиональной гордости.

— От Марии Феодоровны? — подал голос Фигнер.

Сложив и заново развернув проклятый лист, я молча протянул бумагу собеседнику:

— Изучайте.

Александр Самойлович подхватил послание за самый уголок. Текст он пробежал быстро, не выдав эмоций.

— Срока нет, — констатировал собеседник.

И точно. Хоть что-то положительное.

— Назначит, наверное.