Вместо того чтобы вскрыть конверт, Юсупов сдвинул его по столешнице в мою сторону:
— Вам, Григорий Пантелеевич.
Голос прозвучал слишком равнодушно для пустячной бумаги, доставленной ночным курьером.
Я взял пакет. Веселье вытекало из комнаты, стирая улыбки с лиц.
Канцелярский почерк гласил: «Барону Григорию Пантелеевичу Саламандре». Рядом алела пометка о срочности. Сургуч явно шлепнули в императорской канцелярии.
Заглушив желание изодрать обертку в клочья, я аккуратно сломал печать. Внутри обнаружились лаконичные строчки, в которых Вдовствующая Государыня Императрица Мария Феодоровна изволила требовать моего присутствия в Петербурге. Без промедления и без указания причин.
Зато в самом конце пряталась приписка: надлежало явиться «в приличном виде».
Я перечитал фразу. Еще раз.
Тяни они меня на ковер из-за мастерских Архангельского — потребовали бы бумаги, образцы и сметы. Заподозри в измене — тон был бы другим.
Словосочетание «приличный вид» отдавало интригами. Я сразу вспомнил Элен с ее горячим поцелуем у кареты и уверенностью в то, что Вдовствующая императрица решила меня окольцевать.
Сложив бумагу, я аккуратно положил ее на стол. Юсупов настороженно смотрел на меня.
— Что там?
Я придвинул письмо к нему. Пробежав короткий текст глазами, князь «споткнулся», Толстой подался вперед.
— Без промедления, — прошептал Борис. — И без причины.
— Причина имеется. Просто ее не сочли нужным указывать.
— Из-за нашего Архангельского?
Князь зыркнул на стоящего у дверей управляющего, затем перевел тяжелый взгляд на Фигнера. В голове Юсупова наверняка уже крутились мысли о том: кто донес, кто сдал тайные работы в мастерских, как именно Петербург планирует придушить нашу самодеятельность, выставив Архангельское рассадником заговоров. Благо, того француза-дворецкого уже нет, его отправили в Петербург, дабы хорошенько «расспросить». Может из-за него переполох? Да нет, же не может быть.
С другой стороны картина с позиции Юсупова выглядела погано: магнат-затворник, секретные цеха, офицеры, стрельба, рельефные карты. Идеальная фактура для завистников.
Но меня напрягало другое. Я кивнул на письмо.
— Для допросов с пристрастием гардероб не оговаривают, Борис Николаевич.
— Вы думаете о придворной интриге?
— О семейной.
Давыдов присвистнул. Сунув проклятое письмо во внутренний карман сюртука, я постучал пальцами по столу.
— Кажется, меня тащат под венец.
Глава 6
На следующий день Юсупов поднял усадьбу на ноги. В нижних сенях чадили две лампы. На улице конюхи уже выводили застоявшихся лошадей, а у крыльца управляющий по списку отмечал тех, кому предстояло трястись со мной до самого Петербурга.