Кулибин ревниво следил, как я защелкиваю замки на кофре.

— В столице чужим в руки не суй.

— Само собой.

— И своим без нужды не свети.

Я улыбнулся. Под своим ворчанием он прятал заботу. Я всучил ему сложенный вдвое лист со списком допустимых работ и перечнем того, к чему прикасаться категорически запрещалось. Пробежав глазами по строчкам, Кулибин молча сунул бумагу за пазуху. Согласен, значит.

У навеса обнаружился Иван.

Тяжело опираясь на палку, он стоял с хмурым лицом.

— Тебя не беру, — рубил я с плеча. — Дорога вымотает. Тряска, сквозняки на станциях, сырость. Здесь от тебя толку больше. Занимайся «Авророй», но только в меру.

Он молчал. Прошка за моей спиной нервно переминался с ноги на ногу.

Я коротко похлопал его по здоровому плечу и развернулся к карете.

Давыдов инструктировал конный резерв, оставляемый в усадьбе для связи.

Перехватив мой взгляд, гусар подошел к экипажу:

— Барон, во дворце держитесь поближе к Александру Самойловичу. От агрессивной невесты он вас, пожалуй, не отобьет, зато потом укажет следствию, кто первый начал.

— Умеете вы успокоить перед дорогой, Денис Васильевич.

— Обращайтесь! Я вам еще и половины возможных пакостей не перечислил.

— Оставьте барону хоть каплю интриги, гусар, — устало осадил его Юсупов.

Толстой подошел, понизив голос:

— На перегонах из кареты не высовывайся, Григорий Пантелеевичь. Начнутся споры из-за свежих лошадей — пусть лаются наши люди.

Я согласно махнул головой.

Внутри экипажа пахло кожей. Фигнер занял место напротив. Прошка примостился сбоку, вцепившись в свой тубус. Кофр с винтовкой мы задвинули под сиденье так, чтобы снаружи он казался обычным багажом.

Я махнул рукой в окно.

Экипаж дернулся, ухнув колесом в мокрую колею.

К полудню начался ад. Утренний холод сменился раскисшей жижей. Ямщики искали твердую почву, конюхи спешились, а верховым то и дело приходилось вытягивать застрявшие в колее экипажи. В какой-то момент двое юсуповских мужиков по колено ухнули в грязь, пытаясь подсунуть хворост под увязшее переднее колесо.

На первой же почтовой станции Фигнер выпрыгнул наружу еще до полной остановки.

Осмотрел двор, сунул нос в конюшню, оценил праздношатающихся у ворот, проверил сени и только затем распахнул мою дверцу. Местный смотритель, помятый тип в засаленном сюртуке и с опухшей со сна физиономией, протрезвел, углядев юсуповские печати на бумагах. Он было завел привычную шарманку про распутицу, загнанных лошадей и вчерашний обоз, подчистивший все резервы, но старший конвоя молча сунул ему под нос подорожную. А затем добавил пару непечатных аргументов, которые в России всегда работают магическим образом. Лошади, трезвый ямщик и пузатый самовар появились в рекордные сроки.