На четвертый день Прошка перестал глазеть по сторонам, он фиксировал где подсунули прелый овес, где смотритель взял на лапу и даже не покраснел, где ямщик знал расположение рытвин лучше. Наблюдая, как конюх остервенело растирает соломой взмыленную лошадь, пацан выдал с искренним удивлением:

— Выходит, без овса, печки и бумаги с печатью никто никуда не едет.

— А еще без людей, которые не украдут все это по дороге, — хмыкнул я.

Он старательно заскрипел пером. Перечитал, смутился и спрятал тетрадь за пазуху. Я деликатно отвернулся к окну. Пусть строит в голове модель империи на реальных данных. Это всяко полезнее парадных манифестов.

Чем ближе мы подбирались к Петербургу, тем сильнее менялась публика на станциях. Поперли курьеры, штабные щелкоперы, купеческие обозы и слуги при богатых каретах. Из обрывков фраз неслись столичные цены, слухи об отставках и сплетни Зимнего. Один чересчур ретивый смотритель, вычитав в подорожной предписание о срочности, начал так усердно заглядывать мне в лицо, что Фигнер вывел его за шкирку в сени. Вернулся разведчик один. После короткой профилактической беседы смотритель изучал половицы, а свежую упряжь нам подали с феноменальной скоростью.

К вечеру пятого дня ямщики подобрались, почтовые чиновники засуетились, встречные экипажи щеголяли дорогими гербами. В окнах постоялых дворов горело больше свечей, на тракте прибавилось следов.

К моему поместью мы подкатили в рассветный час.

О теплой постели не стоило и мечтать.

Фигнер выскользнул из экипажа первым. Конвой уже перекрыл въезд, каретный сарай и парадное крыльцо. Во дворец два десятка сабель, разумеется, не попрутся. У дома Юсупова они законная княжеская охрана, а у императорской резиденции с такой толпой меня не поймут.

Опираясь на трость, я направился к дому. Давно я тут не был, соскучился.

Анисья вылетела на крыльцо едва ли не бегом. Платок сбился, рукава закатаны по локоть. Взглянув на меня, она еле сдерживалась дабы не обнять меня:

— Ненадолго пожаловали, батюшка.

— К императрице. Прямо сейчас.

Она взяла себя в руки и поджала губы. Не взглянув на сына, она кинулась обратно в дом, раздавая указания своим подчиненным:

— Воду греть! Чистое белье! Синий сюртук! Серый жилет! Сапоги! — понеслась она раздавать команды.

Пацан удивленно смотрел то на меня, то на мать. Я пожал плечами. Женская душа — потемки.

Я вошел в дом. Анисья поймала сына, прижала мальчишку к груди. Прошка не стал сопротивляться, изображая взрослого.

Только переступив порог, я осознал, насколько соскучился по собственным стенам. Следом материализовался Фигнер, поигрывая оружейным кофром, который Прошка потом отнесет в мою лабораторию.