Насмотренность государыни оставалась моим единственным козырем. Окажись на ее месте провинциальная дура — пиши пропало, она бы просто не оценила уровень технологии. Но Ее Величество все поймет. Прозрачная эмаль без подложки, идеальные перегородки, игра света сквозь цветное стекло и скрытые символы реальной власти на реверсе. При чистом исполнении, без малейших следов брака, ей придется капитулировать.
Если соглашусь, ювелирная блажь не должна парализовать Архангельское, придется рассылать депеши.
Я едва не рассмеялся в голос. Еще не дал официального согласия, а мозг уже купирует риски от предстоящей работы.
Фигнер, похоже, считал мое состояние по очередной серии постукиваний пальцами по колену. Александр Самойлович не мог знать точных раскладов, но нервный ритм уловил. Раз, два, три. Закладка в печь. Остывание. Запись в журнал. Депеша в имение. Ответ государыне. Сроки.
Экипаж мягко накренился на повороте, снаружи раздался хриплый оклик караульного. Почти приехали. Совсем скоро покажутся освещенные окна поместья, суетливая Анисья и Прошка.
Внутренний мастер уже сорвался с цепи.
Снаружи заскрипели тяжелые створки, в салон ворвались запахи родного дома.
Фигнер спросил:
— Принимаете пари?
Глава 10
Я промолчал.
Кучер уже осаживал лошадей у ворот. В щели тянуло, зима вроде бы отступила, оставив после себя почерневшие сугробы у стен да залитые водой колеи. Лошади осторожно переставляли ноги по брусчатке. Рядом со сторожкой чадил фонарь, бросая дрожащие желтые блики на мутное стекло.
В темном окне кареты словно отпечатались проклятые строки Марии Федоровны. Вдова Павла та еще интриганка.
Экипаж вкатился во двор. Слуги не спали, правда обошлось без дурацкой суеты.
Как только лакей распахнул дверцу, я выбрался наружу. В сенях меня сразу обдало печным жаром. Дворовые проворно стянули плащ и забрали шляпу, тут же донесся зычный голос Анисьи:
— Полотенце чистое тащи! И воду горячую, да пошевеливайся!
Фигнер переступил порог следом, пристроившись у стены. Стягивая перчатки, я растирал пальцы, мышцы затекли после целого вечера светских расшаркиваний.
Возвращаясь к брошенному в карете вопросу, я ответил:
— Императрице я служить не нанимался. Но и отказать не в силах.
Его лицо осталось непроницаемым. Кажется, он уловил контекст, я отказывался играть роль придворной марионетки, соглашаясь на ювелирный вызов.
— Понял, — донеслось от Фигнера.
Из коридора вынырнул Прошка. Волосы всклокочены, рубаха застегнута криво, а глаза сонные. Услышал стук колес и подхватился — переживал, стервец.
— Григорий Пантелеевич… — пацан осекся, разглядев мою перекошенную физиономию.