— Ты что делаешь?
Мой голос вдруг сел на октаву ниже.
Настя обернулась. Она даже не подумала прикрыться. Футболка полетела на стул, и она осталась стоять передо мной в чем мать родила по пояс.
Утренний свет из окна падал на ее идеальную, бледную кожу. Тонкие ключицы, мягкий изгиб талии. Она была до невозможного красивой. Хрупкой, но с такими формами, от которых у любого нормального мужика сорвет резьбу. И эти серебристые штанги пирсинга, сейчас блестели в лучах солнца, выглядя так контрастно и порочно на фоне плюшевых медведей, что у меня перехватило дыхание.
Мой мозг на долю секунды попытался включить легального бизнесмена с его моральным кодексом.
«Стой, идиот. Ты месяц жил как монах. У тебя секса не было тридцать гребаных дней. А тут этот лакомый кусочек буквально предлагает себя. Провоцирует. Играет с огнем».
Но когда перед изголодавшимся хищником кладут кусок парного мяса и говорят «бери», хищник не читает молитвы.
Да чтоб ее.
Планка рухнула с оглушительным треском.
Я даже сам не понял, как это произошло.
Вот сижу на полу и смотрю на нее, а в следующую долю секунды я уже на ногах.
Настя только успела тихо ахнуть, когда мои руки сомкнулись на ней.
Я впился в ее губы с такой первобытной, звериной жаждой, что она попятилась, врезаясь спиной в стену.
Мои ладони опустились ниже, сминая ее упругие ягодицы сквозь тонкую ткань шорт.
Прижал ее к себе так плотно, что почувствовал каждый изгиб ее тела, каждую дрожь.
Она отвечала на поцелуй отчаянно, горячо, пуская мой язык внутрь.
Секунда.
Мы на кровати.
Мои губы скользнули по тонкой шее, где пульсировала венка, и спустились ниже. Я покрывал ее нежное, идеальное тело поцелуями.
Я добрался до ее груди.
Губы сомкнулись на одном из серебристых шариков.
Холодный металл пирсинга столкнулся с моим языком, и этот контраст — ледяная хирургическая сталь и обжигающе горячая, чувствительная плоть под ней — просто вышиб из меня последние остатки тормозов. Я слегка прикусил железную штангу зубами, потянул на себя, одновременно жестко проходясь языком по затвердевшему соску.
Настя выгнулась дугой, вжимаясь затылком в подушку. Ее пальцы впились в мои плечи, царапая кожу. С покрасневших губ сорвался тихий, рваный стон, от которого у меня в паху всё стянуло таким тугим, болезненным узлом, что стало тяжело дышать.
Она была слишком сладкой. Слишком отзывчивой.
Да чтоб меня разорвало.
Перешел ко второй груди, сходя с ума от того, как она дрожит под моими губами, а мои руки уже по-хозяйски скользнули к поясу ее пижамных шорт.
Подцепил пальцами резинку вместе с кромкой тонкого кружевного белья. Ненужная ткань полетела куда-то на пол.