Дубров замолчал.
Желваки на его скулах ходили ходуном. Он смотрел на меня, понимая, что именно я предлагаю. Я предлагал ему сделку с дьяволом: он получает дело века и генеральские погоны, а я получаю вольер с самыми отбитыми чудовищами страны, чтобы мне не было скучно до конца моих дней.
Наконец он тяжело выдохнул. Кивнул.
Пододвинул ко мне стопку стандартных бланков для показаний и дешевую шариковую ручку.
— Пиши.
Я посмотрел на жалкие три листочка бумаги, лежащие передо мной, и криво усмехнулся.
— Этого маловато будет, начальник. Запасайся временем, терпением и пачками бумаги. Буду ваять мемуары. Зачитаешься.
Глава 41
Настя
Полгода спустя.
Когда в тебя стреляют, но ты этого совершенно не помнишь, всё произошедшее выглядит как какой-то бред. Как дурной сон, от которого ты просто вовремя проснулась. И единственным напоминанием, единственным физическим доказательством того, что всё это было на самом деле, и это правда — является шрам на моей груди.
Я слышала и читала в медицинских справочниках, что когда в человека стреляют, у него появляется тяжелая травма. ПТСР. Что ты потом вздрагиваешь от любого шума, боишься собственной тени, мучаешься от фантомных болей в месте пулевого ранения, задыхаешься от панических атак и всё такое прочее.
У меня этого не было. Ничего из этого списка.
Потому что всё, что я помню из того заброшенного цеха — это лицо Макса, дикий, разрывающий грудь страх его потерять, и темнота.
Он уберег меня от этой травмы. Своим приказом смотреть только на него он забрал мой страх себе.
Когда я очнулась, то оказалась уже не на грязном бетонном полу того страшного здания, а в светлой, чистой палате какой-то частной клиники.
Рядом со мной сидела женщина. Строгая, собранная, с цепким взглядом. Она представилась, сказав, что ее зовут Лера. Добавила: «Лера для своих». Я не знала, что это значит, в чей круг «своих» я теперь вхожу, да и выяснять, если честно, совершенно не хотелось. Сил не было.
Позже, когда мне стало немного легче и меня тайно перевезли в Москву, она рассказала правду. Рассказала, что тогда, на пустыре, Макс вколол мне препарат (не помню, как это точно называется в реаниматологии, когда сердце искусственно останавливают, вводя в клиническую смерть, а потом его снова можно завести). Он дождался, пока этот препарат подействует, пока мое сердце замрет, и только тогда выстрелил.
Да так, чтобы пуля прошла максимально близко к сердцу, чтобы те ублюдки, для которых Макс разыгрывал этот жуткий спектакль, поверили в мою смерть.
Я не знаю, как Макс с такой точностью вычислил эти жалкие, спасительные миллиметры от сердца. Ведь у каждого человека оно бывает разных размеров, да и угол нужно было взять идеальный. Но Лера, обрабатывая мой шрам, качала головой и говорила, что он рассчитал всё просто ювелирно.