Эта пигалица, которая еще вчера тряслась от одного моего взгляда и падала в обмороки, только что меня приложила? В моем же доме?
— Борзоты объелась, Дюймовочка? — обманчиво ласково поинтересовался я, делая полшага к ней.
Она замерла с приоткрытой дверцей холодильника. Немного стушевалась, но отступать не стала.
— Мне родители запрещали даже уши прокалывать. Мама говорила, что это вульгарно. А я очень хотела! Поэтому, когда в мед поступила, сама себе язык проколола в общаге. Его же не видно, если специально не показывать. И родаки не знают.
— Сама себе? Господи, чудо, что ты от заражения крови не откинулась. А сняла-то зачем, если так хотела?
— Мясо вчера ела, которое вы приготовили, — она смущенно опустила глаза. — Жевать было неудобно, цеплялось. Вот и вытащила. А потом забыла, куда положила.
Я смотрел на нее. На эту худую, нелепую девчонку в огромной футболке, которая боится собственной тени, но при этом сама себе дырявит язык в общаге назло маме.
Меня передернуло.
Просто от мысли о том, как металл трется о зубы, как он проходит сквозь живую мышечную ткань. Жутко это всё. Неправильно.
Хотя…
Мой взгляд снова задержался на ее губах. Инородный предмет во рту. Металлический шарик на языке.
В голове, помимо моей воли, шевельнулась совершенно неуместная, темная мужская мысль.
Интересно…
А каково это, когда…?
Если этим языком…?
Я резко отвернулся к пакету с продуктами, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на самого себя.
— Иди смотри свой телевизор, пирсингованная. Постарайся больше ничего от себя не откручивать и не терять. — снова поворачиваюсь к ней. — У тебя только язык пирсингованный?
Настя как то странно на меня смотрит, а потом начинает смеяться и уходит.
— А где еще?
Глава 18
Макс
Обыватели, насмотревшись голливудских фильмов, думают, что война — это взрывы, стрельба, крики раненых и пафосные речи командиров перед боем.
Они думают, что ветераны возвращаются домой, идут к психологу, пьют таблеточки, плачут на групповой терапии и со временем становятся нормальными людьми.
Херня это всё.
Засуньте эту романтику обратно в телевизор.
Война, убийства, постоянное, выкрученное на максимум напряжение и ожидание удара накладывают на психику вполне конкретные, уродливые шрамы.
Мозг перестраивается.
Он больше не работает в режиме «мир». Он навсегда застревает в режиме «выживание».
Мой сон — это не отдых.
Это просто легкая дремота, во время которой мозг продолжает сканировать периметр. Тело всё время, каждую секунду находится в боевой готовности. Мышцы спят, но рефлексы бодрствуют.
К такому человеку, как я, лучше ночью вообще не подходить. Не тормошить его, пока он спит, не пытаться ласково погладить по плечу, и уж тем более — категорически, блять, нельзя к нему красться. Потому что сознание еще не успеет проснуться, а тело уже всё сделает само. Услышит шорох, среагирует на изменение давления воздуха или тень.