После каждого очередного дела — стоя над ванной с химикатами или смывая с рук чужую кровь — я с трудом вспоминал, зачем вообще это делаю. Для чего всё это нужно. Первоначальный план выгорал, стирался из памяти, замещаясь чистыми, животными инстинктами хищника.
Единственное, что еще спасало меня от окончательного, необратимого безумия — ее запах в моей квартире.
Сладкий, легкий аромат ванили и чего-то теплого, девичьего. Он въелся в подушки на кровати, остался на моей футболке, которую она носила.
Я возвращался в свой холодный пентхаус, запирал дверь, утыкался лицом в эту ткань и дышал.
Но прошел месяц. Ее запаха становилось всё меньше. Он выветривался, исчезал, растворялся в воздухе. А вместе с ним из меня улетучивались и последние остатки человека. И вот это было по-настоящему страшно. Ведь сколько бы я ни повторял, что я контуженный псих, маньяк и чудовище, мне всё равно хотелось быть человеком. Пусть хреновым, поломанным, испорченным — но человеком.
Мой рассудок начал давать сбои.
Спать не получалось вообще.
Стоило только закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивало ее лицо.
Я видел ее улыбку. Слышал ее звонкий, искренний смех, который тогда разносился над ночной Волгой. Видел ее огромные, испуганные глаза и то, как она смешно морщила нос.
Галлюцинации становились всё реальнее.
Иногда я просыпался посреди ночи от того, что физически, кожей чувствовал прикосновение. Легкое касание тонких пальцев к моему плечу или щеке. Если раньше, почувствовав чужое присутствие во сне, я подрывался с пистолетом в руке и желанием убивать, то теперь всё изменилось. Теперь я резко открывал глаза, судорожно втягивая воздух, с одной лишь отчаянной, больной надеждой — что это она. Что моя Дюймовочка здесь.
А когда открывал глаза — никого не было. Только темнота, холодный свет уличных фонарей и звенящая пустота огромной квартиры.
И я снова шел убивать.
***
В подвале было сыро. Пахло плесенью, ржавым металлом и свежей, густой кровью.
Человек, привязанный к металлическому стулу передо мной, уже давно перестал кричать. Он только булькал и хрипел, пуская кровавые пузыри. Я не помню, что именно он сделал Мирону. Украл деньги? Слил информацию? Мне было плевать.
Я работал механически. Плоскогубцы. Нож. Хруст ломающихся суставов.
Мирон стоял в паре метров от нас, у бетонной колонны. Он курил сигару, стряхивая пепел прямо на грязный пол, и молча наблюдал за процессом.
В какой-то момент пленник дернулся и плюнул кровью мне на ботинок.
И внутри меня что-то щелкнуло.
Очередная нить, удерживающая человечность, лопнула. Псих вырвался наружу, заливая глаза красной, слепящей пеленой.