Это не угроза, а простая констатация факта.

С меня хватит.

Лимит моего терпения в принципе исчерпан.

Мать плотно поджимает губы. Украшенные тяжелыми золотыми кольцами пальцы впиваются в край столешницы. Она смотрит на меня с такой глубокой искренней обидой, словно я дал ей пощечину.

— Как ты можешь так говорить с матерью, Андрей? — Голос дрожит на грани срыва. — Я всегда желала тебе только добра и единственное, чего я хочу — это чтобы ты был счастлив...

— Я сам разберусь со своим счастьем, мам. — Я люблю ее, потому что она моя мать и потому что, несмотря на авторитарные замашки, она действительно всех нас любит. Думаю, что и счастья желает вполне искренне, только в какой-то свой вселенной, где мы все — слепые котята, которые обязаны строго следовать за ее хвостом. — Без помощников.

Она молчит несколько секунд и тяжело дышит через нос.

Отворачивается к плите, выключает чайник. Ее плечи впервые на моей памяти слегка опускаются, выдавая возраст и усталость.

— Чем я это заслужила... — тихо причитает, раз за разом качая головой. — Мои дети... я же не такими вас растила... А вы... один за другим...

Две недели назад о том, что тоже подала заявление на развод, сообщила Анька. Причем сделала правильно — сначала уладила все юридические формальности, и только потом поставила нас всех перед фактом. Хотя, конечно, в большей степени родителей. Мать отреагировала тотальным молчанием в несколько дней, а потом сказала, что ее семью точно сглазили. Наверное, я сильно облегчил бы ее душевную боль, если бы прогнулся, но... нет.

Я беру с кресла оставленный там платок, подхожу сзади и укутываю ее плечи.

Несильно сжимаю, оставляя на макушке сыновий теплый поцелуй.

— Мам, не переживай так. Мы взрослые. Все утрясется.

— Я вас для семьи растила, чтобы вместе... опора...

— Мам, мне пора. Появились важные дела.

— Что?! — Она отстраняется и снова смотрит на меня как в детстве, когда я признавался, что накуролесил.

— Отцу сам скажу. Не рви сердце, серьезно.

Чмокаю ее еще раз и быстро возвращаюсь к мангалу — небо стремительно затягивает тучами и по листьям, и черепичной крыше шуршат первые тяжелы капли. Прошу Тимура сложить мне кусок баранины и овощи с собой — будем считать, что Гретти начнет знакомство с моей кухней не с совсем традиционных блюд. Прощаюсь с отцом, он ворчит, что я слишком много работаю, но задержать не пытается.

Я почти дохожу до своего «Ровера», когда мне навстречу выходит Илона.

Такое чувство, блядь, что нарочно меня тут караулила. Не исключено, что подслушала наш с Тимуром разговор.

Разглядываю ее стервозное выражение лица с ярко-подведенными глазами, тонкую дымящуюся сигарету между пальцев и как всегда — супер-провокационный наряд. Не понимаю, как то, что сейчас вызывает только тошнотный рефлекс, три года назад казалось мне верхом сексуальности.