Егор с трудом перевел взгляд на дверь, за которой исчезали последние первокурсники. Потом посмотрел на меня и выдохнул, заставляя каждое слово пройти через боль.

— Не дай им вернуться за мной. Выведи остальных.

Я хотел возразить, позвать лекаря, пообещать, что сейчас все исправят. Но по его взгляду понял: он уже знает правду лучше меня. Егор слабо сжал мое запястье, будто передавал не просьбу, а последнюю обязанность старосты. Затем его пальцы разжались.

И впервые с начала боя я перестал слышать крики.

Я не помню, сколько секунд просидел рядом с Егором. Возможно, одну. Возможно, целую вечность. Его ладонь осталась лежать на камне, пальцы еще сохраняли тепло, а открытые глаза смотрели куда-то мимо меня, туда, где последние первокурсники исчезали за дверями корпуса. Рядом опустился Бельский и коротко коснулся моей руки, заставляя разжать пальцы на пропитанной кровью ткани. Он ничего не сказал, потому что любые слова сейчас прозвучали бы оскорбительно пустыми. Я осторожно уложил Егора на спину, закрыл ему глаза и поднялся.

Убийца, нанесший удар, уже снова приближался. Он двигался вдоль стены, используя дым и обломки как укрытие, а короткий клинок в его руке оставался темным даже под вспышками заклинаний. Я потянулся к мечу, хотя прекрасно понимал, чем закончится попытка сразиться с человеком, который только что прошел через защиту Академии. Бельский шагнул вперед одновременно со мной, и перед нами снова поднялась серебристая преграда, но на этот раз она дрогнула от первого же удара. Незнакомец перенес вес на другую ногу и без замаха ударил в ту же точку повторно. По щиту побежали тонкие трещины. До третьего удара он не дошел.

Лавров появился между нами настолько быстро, что я заметил его лишь после столкновения клинков. Его меч встретил оружие убийцы у самого лица Бельского, а вторая рука уже складывала короткую печать. Вспышка синего огня ударила противнику в грудь, разрывая плащ и отбрасывая его через половину двора. Лавров даже не посмотрел, куда тот упал. Он резко повернулся к нам и приказал тащить раненых глубже в корпус, потому что следующую атаку оборона уже может не выдержать. Его голос звучал твердо, но по лицу стекала кровь, а левая рука заметно подрагивала после поединка с темным рыцарем.

— Егор погиб, — сказал я и сам едва узнал собственный голос.

Лавров посмотрел на тело старосты, задержав взгляд всего на мгновение. В его лице ничего не изменилось, однако пальцы на рукояти меча сжались так сильно, что кожа на костяшках побелела. Он тихо ответил, что запомнил, после чего перевел взгляд на проход, где еще оставались студенты. В этой короткой фразе не было обещания мести или попытки утешить. Только принятие долга, который придется выполнить позже, если кто-то из нас вообще доживет до этого момента. Лавров развернулся обратно к бою, и я вдруг понял, что он даже не позволил себе проститься.