— Выглядите лучше, чем вчера, — сказал я, положив меч рядом с ним. — По крайней мере, сейчас из вас не торчит чужое оружие. Целители утверждают, что вы будете жить, но по лицам охраны я понял: это еще не окончательное решение. Они явно рассматривают возможность добить вас ради собственного спокойствия.

— Они слишком хорошо воспитаны для разумных поступков, — ответил Лавров, проводя пальцами по ножнам. — Клинок цел, значит, утро уже нельзя назвать полностью неудачным. Врачи обещают вернуть мне руку, каналы и способность орать на первокурсников, хотя последнее, по их мнению, восстановилось еще во время операции. Садись, Максим. Ты пришел не ради отчета о моих внутренних органах.

Я сел на стул у кровати и не смог сразу поднять взгляд. На подоконнике лежал старостинский знак Егора, очищенный от крови, и от этого маленького металлического предмета в палате стало тесно. Лавров проследил за моим взглядом, но не стал убирать знак. Он позволил тишине продержаться столько, сколько мне понадобилось. Только после этого спросил, что именно я пытаюсь возложить на себя.

— Если бы я раньше понял, что убийца идет к нему, Егор остался бы жив, — произнес я, заставляя слова звучать ровно. — Если бы не сорвался к той девушке в прошлой атаке, если бы рассказал про книгу, если бы не пошел ночью в Архив, враги не получили бы подтверждение. Все вокруг повторяют, что он сделал выбор, но этот выбор понадобился только потому, что я принес сюда чужую войну. Мне трудно считать это случайностью или чужой ответственностью.

— Тогда не считай, — ответил Лавров без мягкости. — Признай, что твои решения привели тебя в точку, где враги смогли использовать Академию, и живи с этим знанием. Но не присваивай себе решение Егора, потому что это уже не вина, а высокомерие. Он видел угрозу, мог спрятаться за другими и все равно вытолкнул студентку из-под клинка. Староста погиб не потому, что ты недостаточно быстро крикнул, а потому, что до последней секунды оставался человеком, которому доверили чужие жизни.

— От этого не становится легче, — сказал я. — Он вчера командовал курсом, спорил с нами за завтраком и был уверен, что сумеет вывести всех. Теперь на его месте остался знак на подоконнике. Я не знаю, что делать с этой пустотой. И не уверен, что хочу научиться воспринимать такие потери как часть службы.

— Не учись, — тихо произнес Лавров, и резкость в его голосе исчезла. — В день, когда смерть студента станет для тебя привычной частью службы, держись подальше от командования. Боль нужна не для того, чтобы сломать тебя, а чтобы следующая чужая жизнь не превратилась в цифру. Запомни Егора живым, но не превращай его смерть в цепь, которую будешь носить ради собственного наказания. Он отдал тебе обязанность вывести остальных, а не медленно погибать следом.