На соседней койке лежал Бельский. Его предплечье стягивала светящаяся повязка, а сам он не спал и смотрел в потолок, как перед сложной практикой. Между нашими кроватями стоял стул, а на нем лежал чистый форменный китель с черной траурной лентой на рукаве. Кто-то успел вымыть мою одежду от крови, но рубашку с прожженным серебристым следом я нигде не увидел. Конверт Кассия лежал под подушкой, тяжелый и слишком заметный, хотя весил не больше нескольких листов бумаги.

— Целитель сказал, что ты должен лежать до вечера, — произнес Бельский, не поворачивая головы. — Я объяснил ему, что удержать тебя в постели можно только полноценным параличом, а после вчерашнего он не захотел проверять, как твоя странная линия реагирует на сильные препараты. Поэтому мы договорились считать, что ты ведешь себя разумно добровольно. Постарайся хотя бы несколько минут не разрушать эту красивую версию событий.

— Где Лавров? — спросил я, спуская ноги на холодный пол. — И где Алексей Миронович? Последнее, что я помню, Кассий держал ректора, а рыцари собирали раненых. Если мне снова начнут отвечать, что все под контролем, я выйду в коридор и проверю сам.

— Лавров пережил операцию, но целители восстанавливали разорванные каналы до рассвета, — ответил Бельский и наконец посмотрел на меня. — Орехов жив, хотя после семи печатей это звучит почти как личное оскорбление законам магии. Кассий занял ректорский кабинет и превратил половину преподавателей в следователей. А Егор остался там, где мы его оставили, до завершения проверки. Сегодня в полдень будет прощание.

Я кивнул, потому что голос не слушался. На внутренней стороне ладони остались полукруглые следы от собственных ногтей, и я несколько секунд смотрел на них, вспоминая, как пытался удержать кровь. Бельский не предлагал утешения и не отводил взгляда. В этом молчании было больше уважения к Егору, чем в любой заранее подготовленной речи. Я надел китель и закрепил траурную ленту. Конверт снова спрятал под одежду.

Коридоры лечебного корпуса напоминали поле боя, которое попытались привести в порядок слишком быстро. Вдоль стен стояли дополнительные койки, на полу тянулись линии восстанавливающих печатей, а за закрытыми дверями целители спорили о поврежденных каналах Потока. Студенты узнавали меня и провожали взглядами, но никто не подходил. Я не мог понять, чего в них больше: благодарности, жалости или молчаливого вопроса, почему выжил именно я.

Палата Лаврова находилась в дальнем конце корпуса под отдельным защитным контуром. У двери стояли двое старшекурсников, которые сначала попытались меня остановить, но изнутри раздался раздраженный голос преподавателя. Он потребовал впустить человека, способного вернуть ему меч, прежде чем кто-нибудь решит повесить оружие в музей как память о героической глупости. Я вошел и увидел Лаврова полусидящим на кровати. Его грудь и бок закрывали широкие повязки с десятками мелких рун, а левая рука лежала неподвижно в жестком фиксаторе.