Лавров протянул мне металлический знак. Я взял его и почувствовал на ребре неглубокую царапину, которой раньше не замечал. Преподаватель сказал, что после прощания знак должны передать семье, но до церемонии он останется у меня. Не как награда и не как обвинение, а как напоминание о последнем приказе. Я спрятал его во внутренний карман рядом с императорским письмом. Два маленьких предмета ударились друг о друга, словно уже спорили, какой долг окажется тяжелее.
Во внутренний двор мы вышли незадолго до полудня. За ночь убрали обломки, погасили остаточный огонь и закрыли западный сектор высоким серым барьером, но Академия все равно выглядела раненой. На месте стены оставался ровный провал, башня над главным корпусом лишилась верхних этажей, а камни были покрыты темными следами чужого Потока. Посреди двора выстроили длинный ряд закрытых носилок. Егор лежал среди преподавателей, старшекурсников и охраны, которые еще утром были частью живой Академии.
Студенты стояли по курсам, но привычного порядка не осталось. Кто-то опирался на костыли, кто-то держал руку на перевязи, многие пришли прямо из лечебного корпуса. Бельский занял место рядом со мной, хотя его группа находилась в другом конце ряда. Вчерашняя ночь изменила правила быстрее любого указа, и даже недавние противники теперь молчали плечом к плечу.
Алексей Миронович вышел к носилкам без ректорской мантии. На нем был простой темный китель, ворот которого не скрывал семь обожженных кругов на груди. Он двигался медленно, но отказался от помощи и остановился перед студентами самостоятельно. Кассий стоял чуть в стороне вместе с двенадцатью рыцарями; на их доспехах остались трещины после удержания последней печати. Орехов посмотрел на погибших и долго не начинал говорить.
— Вчера Академия выполнила свой долг и не смогла выполнить его полностью, — произнес ректор, когда тишина стала почти невыносимой. — Мы сохранили сотни жизней, но потеряли тех, кого обязаны были вернуть домой. Я не стану называть их жертву необходимой, потому что необходимость слишком часто служит оправданием чужих ошибок. Не скажу, что они погибли ради Империи, Академии или великого будущего. Каждый из них умер ради конкретного человека, который стоял рядом и нуждался в защите.
Орехов подошел к носилкам Егора и положил ладонь на темную ткань. Он рассказал, что староста первого курса до последней секунды выводил студентов из-под удара и отказался оставить тех, кто не мог идти самостоятельно. В его голосе не было торжественности, только усталость человека, который запомнил все имена. По рядам прошел тихий звук сдерживаемого плача. Я сжал знак в кармане так сильно, что острый край впился в ладонь.