Смерть Юрия, конечно же, спутала все карты. Но если пренебречь невнятностью расклада, то следует признать, что козыри были на руках у Юрьевичей. За ними оставалась Москва, где сидел оставленный отцом Косой, два Дмитрия с изрядным войском стояли в нескольких переходах от Нижнего Новгорода, а Васенька, несмотря на смерть заклятого врага, оставался все тем же нищим и беззащитным беглецом.
Казалось, что со смертью Юрия изменится только имя Великого Московского князя — не более, а династия Юрьевичей, закончив дело отца, прочно утвердится на престоле. К тому все и шло. Оставшийся старшим в семье Василий Косой объявил о своем восшествии на московский стол и отправил к братьям гонца с известием о новом великом князе: «По сем же и сам присла к ним, поведа отчю смерть, а свое здоровие и княжение [2] » .
Но тут случилось неожиданное, и случившийся казус до сих пор смущает умы историков. Оба младших брата категорически отказались признавать Василия Косого своим господином и великим князем. В ответ Косому в Москву ушло послание, примечательное одновременно и дерзостью, и каким-то грустным фатализмом: «Аще не восхоте Бог да княжить отец наш, а тебе мы сами не хотим… [3] » .
Исследователи по-разному трактуют это решение обоих Дмитриев: в этом видят и опасливый прагматизм — мол, им стало известно, что положение Василия Юрьевича в Москве было далеко не прочным; и боязнь сильного конкурента. Дескать, кто бы ни стал князем, младшие Юрьевичи в любом случае оказывались в подчиненном положении, а правление слабого и ничтожного кузена им показалось выгоднее, чем владычество сильного и волевого брата.
Все эти догадки выглядят вполне резонными, но главным при принятии решения, наверное, было не это. Ни Шемяка, ни Красный еще не были — не успели стать — политиками. Особенно Красный, которому все произошедшее наверняка казалось каким-то дурным сном, затянувшимся кошмаром. Последыш, отцовый любимчик, он едва ли не впервые в жизни покинул тятеньку, в первый раз был отпущен на свободу — и в этот самый миг потерял отца навсегда. Никогда не живший самостоятельно, привыкший во всем подчиняться отцу, он остался без малейшей опоры под ногами. Слишком мягкий и добрый для этого сурового времени, Красавчик, привыкший быть за надежной спиной отца, наверняка просто не знал, не имел представления — как жить дальше. На счастье, рядом есть взрослый и сильный брат, который все решит и скажет, что делать.
Но и Шемяка, хоть уже и повидал уже кое что в жизни, был еще очень молод. Жизнь просто не успела научить его расчетливому цинизму политического деятеля. Сами помните: в 17–18 лет человек живет не умом, а чувством, и его поступками правит не разум, а порыв. В это время бесполезно убеждать: «Не делай глупостей» — хотя бы потому, что ничего другого человек в этом возрасте делать не в состоянии. Предугадывать реакцию юнца бессмысленно — пока жизнь не выдубила шкуру, он способен как на величайшую низость, так и на немыслимое благородство.