Снимаем с полки Вторую Софийскую летопись, открываем… И под привычным уже нам заголовком «В лета 6945» находим то, что так долго искали.

Рассказывая о «царе Махмете», просившем у русских князей мира и«дети своя давати в закладе », летописец отмечает, что русские князья, видя свою силу и слабость противника, высокомерно отвергли это предложение, и начали готовиться к битве. «И бе некто Григорей Протасьев сотвори крамолу, хотяше бо лестию промежь их мир сотворити, князи же рустии емше сему веру. Бе бо сей лестець прия Махмету царю, и не веляше им битися, мнящи мира. А сей в то время Григорей Протасьев и посла ко царю, веля им в то время приити на руския полки своими, а руским князем обещася стати заодин». А потом, когда«худое оно малое безбожных воинство, одолеша тмочисленых полком нашим», «а Протасий он, боярин, ста с татары на рустии вои, а слово свое измени [8] » .

Сведения чрезвычайно важные, поэтому этот кусок о Протасьеве я переведу, стараясь быть максимально близким к тексту: «И был (там) некто Григорий Протасьев, совершивший измену, льстиво (или лживо) предлагая заключить между ними мир, а русские князья поверили этому. Потому как этот обманщик был друг царя Махмета („прия“ в тексте — явная ошибка переписчика, недописанное „прияше“ или „приятель“), и не велел им (русским князьям) биться, надеясь на мир. А в это же время тот Григорий Протасьев послал к царю, веля ему в назначенное время идти со своими на русские полки, а русским князьям обещал быть с ними заодно». Вторая цитата: «а этот Протасьев, боярин, стал с татарами против русского войска, а слову своему изменил». То же самое, слово в слово, и в Львовской летописи.

Ну что — поздравляю! Похоже, ответ найден. Полученная информация вроде бы все ставит на свои места. Как говорят картежники — все в масть.

В честном бою у воинства Улу-Мухаммеда действительно не было шансов, но предательство во все времена позволяло выигрывать и в куда более безнадежных ситуациях. К тому же у Протасьева однозначно присутствует мотив для совершения преступления — как мы уже знаем, он был весьма обязан Улу-Мухаммеду, который совершенно бескорыстно спас его от татарского рабства. Когда благодетель (без всяких кавычек благодетель) оказался в отчаянном положении, желание «вернуть должок» наверняка возникло бы и у менее морального человека, чем старый мценский ратоборец с его воинскими понятиями о чести.

По большому счету, никаких дырок у нас не осталось — из имеющихся кусков мы сложили внутренне логичную и непротиворечивую картину. Весьма интересную, кстати — иному писателю этого сюжета на роман бы хватило.