Тогда же, думается, укрывшийся от татар за Волгой князь и получил от своего двора ультиматум — не хотим больше терпеть предателя да татарского доброхота промеж себя. Нешто погубителю стольких душ христианских так и не будет ничего? Нешто и это с рук кровавых сойдет? Ведь и эта, новая кровь, что сейчас льется — на нем. Кабы не он — не выпустили бы мы тогда зверя, удавили бы его там, на Оке!

И Василий сдался. Откупился Протасьевым. Иного решения, думается, можно было и не ждать. От требующей крови толпы тогда откупались и куда большим — вспомните, как во время Хованщины не кто-нибудь, самолично царская семья своими руками выдала на расправу не приблудного боярина — брата самой царицы. Поэтому все, чем смог порадеть Василий — это не убить, а ослепить «предателя», оставить Протасьеву жизнь, пусть и беспросветную до гробовой доски.

Вот, собственно, и вся история. Она вряд ли годиться для нравоучительных хрестоматий по истории Отечества. Нет в ней никакой морали, никакого наказанного порока и торжествующей добродетели. Даже виноватых в ней — и тех, по большому счету, нет.

Нет злодеев, у каждого своя правда. Кому здесь что предъявишь, кому попеняешь «ужо тебе!»? Боярам? Протасьеву? Василию? Улу-Мухаммеду?

Так бывает и в жизни, и в истории — все хотели как лучше, а вышло нескладно. И всем плохо, и все в дерьме. По-русски это называется «судьба», по-татарски — «кысмет».

Такие истории никто не хочет помнить — ни люди, ни народная память. Не стала исключением и судьба Протасьева.

Да, еще через год сын Протасьева по имени Иван схлестнулся в смертельной драке с Федором Блудовым, таким же выходцем из литовского пограничья, только не верховского, а смоленского — вполне возможно, защищая доброе имя отца. Да, через несколько десятилетий внук воеводы по имени Иван, наверняка названный в честь погибшего дядьки, еще гордо писался полным именем деда.

Но есть один непреложный закон — память о человеке обычно живет два, много три поколения идущих за ним, и исчезает, когда в землю уходят люди, помнившие его лично.

И вот уже через несколько столетий дальний потомок нашего мценского боярина по имени Петр уже совершенно справедливо говорил:«Народы живут только сильными впечатлениями, сохранившимися в их умах от прошедших времен, и общением с другими народами. Этим путем каждая отдельная личность ощущает свою связь со всем человечеством» .

Но тут же — горько сетовал:«Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно [2] ».