Лизхен двигалась уверенно, как человек, который провел здесь годы. Она бесшумно обошла стол, достала из-под лавки холщовый мешок и начала наполнять его: краюха черного хлеба, кусок вяленого мяса, две луковицы, горсть соли в тряпице, головка сыра.

Нина стояла у двери, вглядываясь в темноту коридора.

— Быстрее, — прошептала она.

— Сейчас, — Лизхен потянулась к полке за флягой с водой.

В этот момент за дверью послышались тяжелые шаги. Кто-то спускался по лестнице.

— Туши свет, — прошептала Нина.

Лизхен задула масляную лампу, оставленную на столе, и спряталась под столом. Нина скользнула за печь, прижавшись спиной к теплым кирпичам.

Дверь скрипнула.

Вошла повариха — грузная женщина в засаленном переднике, с растрепанными седыми волосами. Она зевала, почесывалась и явно спросонья ничего не видела в темноте.

— Кто лампу погасил? — пробурчала она, шаря рукой по столу. — Опять эти девки…

Она прошла мимо Лизхен в двух шагах. Та замерла, сжавшись в комочек, и даже дышать, кажется, перестала.

Повариха достала из шкафа бутыль, понюхала, отпила и поставила обратно. Потом повернулась к выходу.

— Развели беспорядок, — сказала она сама себе. – Управы на вас нет...

Она вышла, притворив дверь и вскоре из ее каморки возле кухни раздался храп.

Нина выдохнула. Лизхен закрыла глаза, беззвучно шевеля губами — видимо, молилась.

— Уходим, — прошептала Нина. — Быстро, пока еще кто-нибудь не пришел.

Они выскользнули из кухни, мешок с едой Лизхен прижимала к груди, как младенца.

Черный ход выходил во внутренний двор — туда, где была конюшня.

Лизхен толкнула дверь. Та не поддалась.

— Заперто, — прошептала она, паника снова поднималась в ее глазах.

Нина огляделась. Дверь была заперта на ключ — им ее никак не открыть. Но рядом, в низу стены, был лаз — для дворовых собак, как поняла Нина. Или для очень худых людей.

Она опустилась на четвереньки.

— За мной.

— Госпожа — прошептала Лизхен, — А если нас поймают? Она же... она нас убьет.

— Лиззи, ты хочешь остаться? — Нина взяла ее за плечи. — Хочешь получить завтра свои двенадцать плетей?

Лизхен побледнела, но мотнула головой.

— Тогда — за мной!

Нина протиснулась в лаз. Он был тесным и грязным, платье затрещало, но она пролезла.

Лизхен передала ей узелок с пожитками и пролезла следом.

Они оказались во дворе. Холодный ночной воздух ударил в лицо — и он был сладок, как свобода.

— Скорее, — сказала Нина.

И они побежали к конюшне.

Конюшня была темной и теплой, там пахло лошадьми, сеном и навозом. Конюх спал ну куче соломы в ближнем загоне и оглушительно храпел.

Беглянки постарались его осторожно обойти. Конюх — здоровенный мужик с рябым лицом — вдруг перестал храпеть. Рука его метнулась и вцепилась Лизхен в щиколотку.