— Мои украшения, — тихо сказала Нина, — остались у твоей матери. В сундуке, который она называет своим.

Райнер поморщился.

— Не начинай, Нинель. Не здесь и не сейчас.

— Ты спросил — я ответила.

Он шагнул ближе, наклонился к ее уху.

— Ты меня позоришь, — прошептал он. — Все смотрят. У жены советника короля нет драгоценностей. Что они подумают?

— Что их носит твоя любовница? — так же тихо ответила Нина.

Райнер побелел.

— Ты…

Он не договорил. Потому что в этот момент к ним подошла Элеонора фон Лансдорф.

Она была в платье из зеленого бархата, с рубиновым ожерельем на шее, и идеальной укладкой. Красивая. Молодая. И бешеная от злости.

— Дорогой, — она взяла Райнера под руку, прижалась к нему с видом собственницы. — Ты не представишь меня своей… супруге?

Она посмотрела на Нину — и в ее глазах вспыхнула такая ненависть, что Нина физически почувствовала ее, как удар.

— Элеонора, — процедил Райнер. — Моя… подруга.

— Очень приятно, — сказала Нина спокойно. — Я много слышала о вас.

Элеонора усмехнулась.

— Взаимно. Говорят, вы творите чудеса с глиной. И с собой тоже, как я погляжу.

Она окинула Нину оценивающим взглядом — и в ее глазах мелькнуло нечто, похожее на зависть.

— Жаль, что с украшениями у вас не так хорошо.

Нина улыбнулась той самой полуулыбкой, которая скрывала недостаток зубов, но теперь делала ее загадочной.

— Зато вам они очень к лицу, не так ли?

Элеонора хотела ответить, но Райнер перебил:

— Нинель, мы поговорим позже. Наедине.

Он почти выволок Элеонору в другой конец зала.

Нина осталась одна посреди гостиной, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то улыбался ей, кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с сочувствием.

Она прошла к окну и встала у подоконника, делая вид, что рассматривает сад.

Элеонора не находила себе места.

Весь вечер она следила за Райнером. А он следил за Ниной.

Его взгляд не отрывался от ее фигуры, от выреза платья, от того, как шелк облегает ее талию и бедра. Он забыл про Элеонору. Он забыл про охоту. Он забыл про всех.

— Ты так смотришь на нее, — прошипела Элеонора, когда они отошли в угол.

— Она моя жена, — сказал Райнер, не отводя глаз.

— Ты называл ее дурнушкой. Пустоцветом. Ты говорил, что не можешь смотреть на нее без отвращения.

— Она изменилась.

— Она та же самая! — голос Элеоноры дрогнул. — Просто нарядилась!

— Она не просто нарядилась, — Райнер наконец посмотрел на любовницу. И в его взгляде было что-то новое — холодное, оценивающее. — Она стала другой.

Элеонора побелела.

Она поняла, что проигрывает.

После ужина, когда гости уже насытились и начали переговариваться громче, герцог подошел к Райнеру.