Запустить бы его ему в лоб.

Витор зло смотрит на меня, словно я испортила отменную игрушку, но наконец говорит серьезнее. Наклоняется ко мне и шепчет в лицо.

— Было и больше, но никто из них не бегал в деканат и не устраивал со мной помолвку.

— А я и не бегала, — произношу четко и по слогам.

— Зато твои подружки бегали, — копирует он меня. — Скажешь, что нет?

Да что б их души к бракованным табуретам привязали. Я в бессилии сжимаю кулаки.

— Я не имею к ним отношения, — бросаю ему.

— Да? Тогда, может, ты расскажешь, на что ты с ними на самом деле поспорила, раз они так расстарались?

Он прожигает меня взглядом и однозначно намекает, что это я возжелала устроить наш союз. Как обычно, он слишком высокого о себе мнения. Но правду ему лучше не знать. Не потому, что я боюсь, как он отреагирует. А по той же причине, почему сейчас стою перед ним и пытаюсь достучаться до лучшей половины его естества — более разумной и понимающей, верю, что она существует, только живет очень глубоко. Так что задача мне предстоит не из легких, но мне крайне важно заставить Витора отказаться от задумки его отца.

— Я не смогу пригласить родителей на эту встречу, — решаю я сказать прямо. — Тебе придется все отменить.

— Почему? — с безразличием спрашивает он. — Они умерли?

— Нет, — говорю коротко.

— Тогда отец уже с ними связался, — слышу в ответ и у меня от ужаса перехватывает дыхание.

Словно в горло вставили пластину и преградили доступ воздуху, а сердце оборвалось и улетело в область тазовых костей. Я больше не чувствую его, я больше вообще ничего не чувствую.

— Что? — вылетает из меня и я даже не понимаю, как произнесла это слово.

Кажется, тело мне не подчиняется.

— Гарантирую, — бросает Витор и я вздрагиваю, словно сквозь меня пронесся энергетический поток.

Ощущение, словно я больше не существую. Странно, что я все еще стою в этой комнате, смотрю на Витора, вижу, как он с равнодушием смотрит на меня. Все внутри словно умерло. Лишь крутится мысль: моя мать знает, где я, а мне никак не сбежать из этого места. Я в ловушке. Настолько увязла в паутине, что уже не выпутаться, сколько ни бейся. Понимаю, у меня истерика, и я должна взять себя в руки. Иначе действительно увязну по уши и уже не выберусь. Но сила воли настолько ослабла, что приходится прикладывать чудовищное усилие, только чтобы заставить себя попросить:

— Откажись… от меня.

Витор удивленно приподнимает бровь.

— Мы ведь не подходим друг другу, — пытаюсь я отыскать убедительные слова. — Ты высокородный, а я плебейка с окраины, да еще незаконнорожденная. Разве ты сам не говорил, что я тебя недостойна? Ты богат, у тебя титул, власть. Тебе нужна такая, как… — запинаюсь и осознаю, что за все это время так и не узнала имени Старшей, — как девушки, приближенные к королевской семье, — нахожусь, что сказать, и вижу, как краюшек губ Витора подергивает улыбка.