* * *
Утро понедельника провожу на занятиях. Первой парой стоят основы анимации неживой материи и мне бы положено всячески обхаживать Хендельхофа, притворятся любознательной студенткой, внезапно воспылавшей страстью к подъему мертвечины и составлению из нее анатомических гербариев. Я бы должна напроситься к нему в кружок по кадавромастерингу для получения хороших оценок. И чего грех таить, в этом желании не так много вранья. Если я хочу остаться в академии и даже попытаться ее закончить — сейчас я все больше об этом задумываюсь, ведь путь свободен — то мне стоит уделить время учебе. Артефакты я строгаю умело, но в остальном мои знания на уровне детского сада, даже не школы. А что вы хотели от домашнего обучения с кухаркой вместо опытного преподавателя по некромантии. Беда в том, что пока я сижу на занятиях — на облюбованной задней парте, вальяжно устроивших на двух свободных стульях — я думаю совсем не об оценках и Хендельхофе. И это раздражает до трясучки в коленях, икоты и тошноты.
И обиднее всего, что я понимаю, в чем причина. После того, как старушка Натина умерла раньше, чем я успела воздать ей свою благодарность, я стала слишком ревностно относиться к своевременному возвращению долгов. И Витору Северли я сейчас должна. Меня выворачивает от осознания этого, словно острыми когтями мне разрывают грудную клетку и выдергивают внутренности. Я настойчиво напоминаю себе оправдания, что нашла накануне, но они, зараза, не помогают. Чувство ответственности перед человеком, который спас мне жизнь, сильнее меня. Да будь оно трижды упокоено!
Сразу после занятий мои ноги предательски сами поднимаются на четвертый этаж и подходят к комнате для отдыха участников номер три. Руки надавливаю на дубовую дверь с богатым древесным узором и только тогда я осознаю, что вытворяю. Но отступать уже поздно. Я шагаю через порог, поднимаю голову и глаза утыкаются в Витора, сидящего у окна и привычно набивающего сумки костяными узлами и прах-травой перед турниром. Встречаюсь с ним взглядом и дыхание перехватывает. Глаза Витора вспыхивают, едва он замечает меня. Не просто становятся угольного цвета с огненным ободом, они превращаются в живой огонь и я чувствую, что сгорю в нем заживо.
Витор поднимается и шагает в мою сторону. Даже безмозглому скелету понятно, что надо бежать. Но мои ноги приклеиваются к полу. Руки впиваются в дверной косяк. Это чувство ответственности точно уложит меня сегодня в могилу и прикроет гранитной плиткой, чтобы вечный покой не потревожили. Однако Витор, к моему удивлению, лишь молча подходит, хватает меня за шкирку, как нашкодившего котенка, одной рукой поднимает над полом — без шуток — и вышвыривает прочь из своей комнаты. Я лечу до противоположной стены и чуть ли не с хрустом ударяюсь о нее правой рукой. Крепко сжимаю зубы, чтобы не вскрикнуть.