Мне хочется ее убрать.

Хочется сказать, что он не обязан этим заниматься, потому что я буду чувствовать себя дерьмово, если он испачкает маслом идеально белую рубашку.

Но я слишком завороженно смотрю на его большие ладони, лежащие по обе стороны от двигателя, на губы, сжатые в тонкую линию, и вспоминаю, с какой удивительной легкостью он справился с моей матерью.

Ох, Вадька.

— Я не проверяю, насколько хорошо ты ухаживала за машиной, Рут. Я пытаюсь понять, не копался ли в ней кто-нибудь.

Все годы после того, как сестра вошла в эту семью, я была связана с Копыловыми лишь косвенно. И только сейчас впервые осознаю, насколько жизнь Вадьки — и даже моей сестры — отличалась от моей.

Да, когда я добывала сведения, то передавала их семье.

Да, я подружилась с Копыловыми.

Но не припомню, чтобы мне хоть раз приходилось задумываться, не копался ли кто-то в моей машине.

Что все это означает?

Я вспоминаю, как ходила за покупками с Марией, а ее сопровождали телохранители. Вспоминаю маленький красный огонек на ее телефоне, означавший, что Вадька постоянно отслеживает ее местоположение.

Мне казалось, что это чересчур.

Что он перегибает палку.

Я никогда по-настоящему не понимала, что происходило.

Но теперь я начинаю понимать.

Снова растираю руки, но это почти не помогает согреться.

— Надень мою куртку, — рокочет он, кивая на кожаную куртку, брошенную на сиденье.

Нет.

Не хочу надевать его куртку. Она будет пахнуть им, окажется теплой, кожаной, а это все слишком, блядь, интимно. Я сейчас не готова к близости.

Не теперь.

Поэтому качаю головой.

— Со мной все нормально.

Он переводит взгляд на меня. Я жду, что он начнет настаивать, но Вадька лишь качает головой и снова возвращается к машине.

— Ну?

— Думаю, дело в стартере. Не вижу никаких признаков того, что кто-то копался в машине. Пока.

— Тогда вызовем эвакуатор или…

— Нет. Я попрошу Матвея забрать ее. Он внимательнее все осмотрит. Ты сядешь сзади на мой мотоцикл, и я отвезу тебя домой.

Что он подразумевает под домом?

Собирается отвезти меня к себе? В семейный дом Копыловых? Или в мою квартиру?

Имеет ли это значение?

Мне просто нужно отсюда уехать.

— На этой машине ты никуда не поедешь, — рычит он.

Я открываю рот, чтобы возразить.

— Это не обсуждается.

Голос стальной.

Окончательный.

Не только потому, что он привык все контролировать, но и потому, что заботится обо мне своей жестокой, невыносимой манерой, от которой хочется одновременно кричать и таять.

И какого черта рядом с ним я чувствую себя в безопасности?

Поэтому поступаю единственным разумным образом — киваю и соглашаюсь.