— Ну, привет, — произнёс он, и его бархатный голос словно проник под кожу, заполнил собой всё. Он склонил голову набок, и на его идеальных губах расцвела улыбка. Не весёлая. Опасная. Та самая, что бывает у глубинного хищника, уловившего запах крови перед решающим броском.
Я попыталась что-то сказать, вдохнуть, но из горла вырвался лишь сдавленный, потерянный, жалкий звук.
— Привет.
Он шагнул ближе. Его тепло, исходящее от мокрой кожи, обожгло меня. Запах соли, свежего шторма и чего-то незнакомого, ударил в голову, опьяняя, кружа сознание. Я, задыхаясь, выставила перед собой руку — жалкий, ничтожный барьер между нами.
Но он не отступил. Наоборот. Его пальцы обвили мою дрожащую ладонь. Он притянул. Прижал мою руку к своей шее, к тому месту, где под гладкой, горячей кожей бешено, подобно подводному течению, стучала жизнь. Он ухмыльнулся, и в его бездонных глазах пылала сама первобытная страсть — дерзкая, манящая, смертельно опасная.
И по моему телу пробежала пугающая, предательская дрожь. Мне показалось, что весь воздух вокруг нас выкачали, в ушах зазвенело, мир поплыл и закружился. Я не могла дышать, не могла мыслить, могла только чувствовать. Чувствовать его кожу под своими пальцами. Его взгляд, прожигающий меня насквозь, видящий каждую слабость.
И тогда, сквозь этот водоворот паники и необъяснимого, предательского влечения, я ощутила его. Знакомое, леденящее душу присутствие. Тёмная магия. Она вилась где-то за спиной, тянулась ко мне лёгким, ядовитым шлейфом, вплетаясь в меня, пытаясь найти брешь.
— Может, лучше я? — пророкотал голос из темноты. Он был низким, как гортанный рык зверя, готовящегося к прыжку, и каждое слово в нём было отточено, как кинжал, и несло в себе обещание невыносимой боли.
Я резко рванула руку назад, будто обожглась о пламя, и отпрянула, сердце молоточком стучало где-то в горле, заклинив дыхание. Произошло что-то непоправимое, что-то, что уже нельзя было отменить, и виной тому была моя слабость.
Из мрака коридора, впитав в себя саму тьму, появился Карион вместе с котом. Он не шёл — он надвигался. Каждый его шаг был отмерен и полон такой сконцентрированной, кипящей ярости, что воздух вокруг затрепетал и загустел. Его глаза полностью почернели, обнажая его истинную суть, и уставились на русала без единой капли страха — только с чистой, неразбавленной, первобытной ненавистью.
Русал неохотно, с преувеличенной, демонстративной медлительностью, повернулся к нему и цокнул языком, будто его отвлекла назойливая, докучливая мошка.
— Нет, прости, — его голос был спокоен, — мужчины меня, к сожалению или к счастью, мало интересуют. Твоя агрессия, друг мой, довольно вульгарна и предсказуема. — Он положил руки за спину, демонстрируя позу полного, почти скучающего превосходства, всем видом показывая, что Карион даже не стоит тени его внимания.