— Она уже решила.
И, не давая ему времени ответить, я мысленно рванулся к ней, сквозь пространство, сквозь стены, сквозь саму реальность — и переместился прямо в её тело.
* * *
Она лежала на кровати и тяжело, прерывисто дышала. Её грудь вздымалась и опускалась, на лбу выступила лёгкая испарина, пальцы впивались в ткань покрывала.
Я вошёл в неё — не в тело, нет, в саму её суть. И наслаждение пронзило нас обоих.
Я чувствовал каждую клеточку её души, каждый нерв, каждое сокровенное желание, которое она так долго прятала даже от себя самой. Моя энергия смешивалась с её, перетекала, обволакивала, заполняла пустоты, о существовании которых она даже не подозревала.
Я не торопился.
Я гладил её душу изнутри — медленно, тягуче, невесомо, но так, что каждый миллиметр этого прикосновения отдавался в ней судорогой блаженства. Я усиливал её чувства, доводил до предела, до той грани, за которой уже не оставалось ни мыслей, ни стыда, ни страха — только чистое, первобытное ощущение.
Она застонала.
Этот звук, сорвавшийся с губ помимо воли — ударил в меня с силой. Я воздействовал на все её рецепторы разом, оголяя их до предела, делая кожу в тысячу раз чувствительнее, каждое прикосновение воздуха — почти болезненным.
А затем прямо в её мыслях, мягко, но настойчиво, я подсказал.
— Дотронься до себя.
Она не сопротивлялась. Её рука медленно скользнула вниз по животу, пальцы коснулись самого сокровенного места — и из горла вырвался протяжный, сдавленный стон.
— Вот так… умница… — мой голос звучал у неё в голове, бархатный, низкий. — Я хочу, чтобы ты почувствовала, как мне сладко быть внутри тебя.
Она продолжала гладить себя, и каждый её вдох становился короче, каждое движение — отчаяннее. Ещё немного — и она переступит черту, растворится в ослепительной вспышке, так и не узнав, что я приготовил для неё на самом деле.
Я не позволил.
В последний момент я разделил наши сущности, вынырнув из её сознания, и материализовался прямо над ней — уже в своём истинном, телесном обличье.
Она распахнула глаза. В них плескалась такая смесь удивления, страсти и облегчения, что у меня перехватило дыхание.
— Торн… — выдохнула она.
Я был сверху, нависая над ней, опираясь на локти.
— Готова принять меня полностью? — спросил я, еле сдерживаясь.
Вместо ответа Селена рванулась ко мне, вцепилась в плечи и притянула к себе, впиваясь в губы жадным, глубоким поцелуем. В нём не было нежности — только голод. Только признание. Только «наконец-то».
Наши души, только что переплетенные воедино, вновь потянулись друг к другу, но теперь уже через живую плоть. Я чувствовал её кожу под своими пальцами, горячую, дрожащую. Чувствовал биение её сердца — бешеное, неровное.