которой и припомнить не могу. Их, этих девок, было трое или четверо. Убогие, ржущие в голос над каждой тупой шуткой. Она подкатила, когда я был близок к тому, чтобы сблевать. — А ты интересный, — кокетливо сказала, проведя рукой по моей ляжке. — Да, бля, еще какой! — отмахнулся. Меня воротило от баб. Ноль желания брать их. Чистая, почти неиспорченная Франк. Ее аромат. Точеная фигура, сделанная будто специально, под заказ. Для меня. Не оставляющее ни на минуту ноющее чувство: я воспользовался ей, можно сказать, опорочил. И те вульгарные бабы, к которым и прикасаться-то было противно. Девка не унималась, лезла ко мне. Пьяное глумление. Я встал с лавки. Оправил свитер. — Слышь? А хочешь, я почитаю тебе стихи? — бросил ей с насмешкой. Она не была достойна. Уж тем более произведений Федерико Гарсии Лорки. Стихи я негласно посвящал другой. Той, что терзала меня. «Заклинаю, не подходи ко мне». Компашка притихла. Парни-тугодумы тут же озлобились, видя, как их бабы захлопали глазами и смолкли. Особенно меня бесил один клоун. Имя тоже не вспомню. Он считал себя за главного. «Я-я-я!». Привлечение внимания к никчемной персоне. Я взял девку за руку. Поцеловал в запястье так нежно, галантно, что она задрожала от волнения. — «Любовь до боли, смерть моя живая» 73 , — начал я. Стихи. Первые, что пришли в хмельную голову. До того даже не задумывался над их смыслом. — «Жду весточки — и дни подобны годам». Ком встал в горле. — «Забыв себя, стою под небосводом, забыть тебя пугаясь и желая»… — Вау! — разом выдохнули остальные бабы. Уж что-что, а декламировать у меня всегда выходило неплохо. Я притянул девку к себе. Читал ей в ухо, зажмурившись, а у самого душа рвалась на куски! — «Ветра и камни вечны. Мостовая бесчувственна к восходам и заходам: И не пьянит луна морозным медом глубин души, где темень гробовая»… Баба задышала чаще. Я тоже. Прошлое. Я намеренно читал Франк мрачные, жестокие стихи. Не про чувства. А той бабе, должно быть, и вовсе никто никогда не читал. — «…Но за тебя шел бой когтей и лилий,» — Слышишь ты, «бой»! — рявкнул я, тряхнув девку за плечи. — «Звериных смут и неги голубиной, я выстрадал тебя, и вскрыты жилы». Подняв голову, я в каком-то искуплении завыл: — Слышишь, Франк? «Выстрадал тебя!» — и прижал девку с такой силой, что та пискнула. — Эй, чувак, а ну полегче! Отпустил-ка ее! — полез главный клоун. Меня было уже не остановить. — Эй, Франк! «Так хоть бы письма бред мой утолили, или верни меня в мои глубины к потемкам, беспросветным до могилы!» Драка.