— Так точно, товарищ лейтенант.

На север мы повернули в полдень. Настроение в роте было подавленное. Первые дни люди шли с ощущением временности — вот выйдем к своим, и всё станет понятно, и кто-то большой и умный скажет, что делать. Теперь это ощущение испарилось. Никто не сказал вслух — но все почувствовали: своих нет. Мы одни.

Это по-разному действует на людей.

Пулеметчик Харченко стал молчаливее обычного, что при его природной немногословности было уже почти полным молчанием. Он шёл, смотрел под ноги, делал что нужно. Это был хороший знак — человек, который уходит в себя и продолжает идти, справляется.

Двое других — Фомин и Скляров, молодые, из одного призыва, они держались вместе с самого начала — стали нервными. Переговаривались шёпотом, оглядывались. Я видел, как Фомин несколько раз останавливался и смотрел назад, на запад — как будто ждал, что там появится что-то, что объяснит происходящее.

Рыжий шёл за мной, как привык. Молча, дистанция метра три. Ухо зажило почти полностью — только слегка розовело на краю раковины. Он нёс свою трёхлинейку правильно — я исправил его хват ещё на второй день, он запомнил.

— Серега, — сказал он тихо на очередном подъёме.

— Что.

— Мы правильно делаем?

— Что именно?

— Ну — в лес. Не на восток.

— На восток нельзя, — сказал я.

— Я понимаю. Но в лесу мы будем как — прятаться?

— Сперва надо землянки выкопать, — объяснил я. — Июнь кончается, значит скоро зима.

Коля задумался, посчитал и соврал:

— Точно!

Ничего, поймет.

— А после землянок?

— Охотиться, рыбачить. Может быть — пару грядок с луком посадить, он от цинги хорошо помогает.

Колино лицо вытягивалось, где-то за спиной заржал Огурцов:

— Слушай товарища ефрейтора, молодой — он правду говорит.

Ирония в «товарище ефрейторе» почти не ощущалась.

— А потом? — спросил Коля.

— А потом поддушивать немцев мелкими пакостями. Минировать и портить дороги, пускать поезда под откос, резать-отстреливать по возможности, а может и склад с боеприпасами подпалить получится.

— Это называется «партизанить», — перевел для других Капустин.

Коля продолжил:

— Мой отец говорил, что в Гражданскую партизаны были бандитами, а нормальный человек воюет в армии.

— Твой отец воевал в Гражданскую?

— Воевал. В Красной армии.

— Вернешься — скажешь ему, что нормальный человек воюет там, где может. Армии рядом нет, значит воюем так.

Налибокская пуща встретила нас на следующее утро.

Я видел пущу раньше — не эту, не в сорок первом, но большой старый лес я знал. Пуща была другая. Она была живой в том смысле, в котором живым бывает только то, что росло здесь сотни лет и не спрашивало разрешения. Дубы в три обхвата, ели выше колокольни, папоротник по пояс. Сырость и полумрак даже в полдень. Птицы, которых я не знал по голосам. Запах мха и прелой хвои и ещё чего-то древнего.