— Оружие?

— Восемь трёхлинеек, — ответил Деревянко. — Два ППД. Патронов — мало.

— Сколько?

— У кого пять, у кого восемь.

Капустин посмотрел на меня. Я вздохнул и развел руками — проблема, да.

Сорок шесть человек теперь в лагере. Все — голодные, задолбавшиеся, боевым духом даже не пахнет. Я сидел у ручья и писал — у меня теперь была бумага, Капустин дал тетрадь. Писал не письма — схему. Дороги вокруг лагеря, расстояние, точки, которые видел за эти дни. Немецкие колонны ходили по трём дорогам — я уже знал ритм: с востока на запад — снабжение, с запада на восток — живая сила. Самая активная дорога — та, что через Налибоки. По ней шло и то, и другое.

Я смотрел на схему и думал.

Нас стало сорок шесть. Это уже не маленькая группа. Это ещё не полноценный партизанский отряд — но что-то между. Оружие есть. Лес есть. Немецкие дороги — вот они, на схеме, прямые и соблазнительные. И мужикам очень нужна хоть какая-то победа, а не очередные трофеи, которые где-то надыбал странный Ларин. Что ж, вопрос здесь всего один — когда?

Подошёл Огурцов. Сел рядом, посмотрел на схему.

— Думаешь? — спросил он.

— Думаю.

— О чём?

— О дороге через Налибоки. Вот она.

Он посмотрел.

— Засада?

— Да.

— Там колонны большие ходят.

— Ходят большие, — согласился я. — Но ходят и маленькие. Снабженцы — иногда один-два грузовика, с охраной или без. Такой грузовик — это патроны, еда, может быть медикаменты.

— Или ящик с консервами, или ящик Пандоры, — неожиданно показал он кругозор.

— Не угадаешь, — улыбнулся я.

Огурцов смотрел на схему.

— Когда?

— Послезавтра, — сказал я. — Завтра — разведка. Послезавтра — смотрим.

Он кивнул. Встал, потянулся.

— Ларин.

— Что.

— Нас теперь сорок шесть.

— Знаю.

— Некоторых я не знаю, — сказал он. — Тех, что из Гродно. И Деревянко этого.

— И что?

— Да ничего, — пожал он плечами. — Просто буду приглядывать по возможности.

— Деревянко как будто нормальный, — ответил я. — Неделю людей вел. Дошли не все, но — дошли. И раненого вон донесли. Помнишь, ты спрашивал, почему я один не ушел? Вот и Деревянко не ушел. Но ты прав — приглядывать нужно.

Огурцов помолчал и с той же, хорошо скрытой иронией, козырнул:

— Разрешите идти, товарищ ефрейтор?

— Разрешаю.

Он ушёл, а я сидел у ручья ещё долго. Вода шептала о чем-то своем, не требующем слов, но гораздо более важном, чем наша человеческая возня.

Сорок шесть человек. Неделя войны. Мы в глубоком немецком тылу, без связи, без приказов, без тыла и без смены. Я думал о том, что в моей прежней жизни меня не взяли воевать. Дёмин сказал: обуза. Здесь никто так не говорил. Здесь я шёл первым и люди шли за мной, потому что так получилось — не по назначению, не по приказу, а по простой логике: кто умеет, тот и ведёт.