В какой-то момент Меллер аккуратно перебил — вежливо, не перешагивая. Сказал, что у него вопрос, можно? Зуев кивнул. Меллер спросил: если в Советском Союзе действительно нет частной собственности на средства производства, то почему советские газеты, которые он видел до войны, печатали портреты директоров заводов? Это что — не директора в его, западном, понимании?

Зуев на секунду растерялся — я видел. Потом собрался и стал объяснять разницу между управленцем в социалистической экономике и собственником при капитализме. Объяснял хорошо, без воды, но я в той жизни видел и «красных директоров», и «эффективных собственников». Мне не нравились ни те, ни другие.

Я переводил и думал: Меллер не дурак. Меллер до войны читал газеты. И Меллер задаёт такой вопрос, чтобы понять, не врёт ли ему Зуев, или чтобы прицепиться. На это есть всего две причины: либо он действительно сомневается и хочет разобраться, либо он играет в сомневающегося. И я пока не знал, какая из двух.

Подозревал, что вторая.

После двух часов Зуев закрыл блокнот.

— Подумайте, — сказал он, и мы ушли.

— Меллер начал задумываться, — удовлетворенно заметил политрук. — Кресс — увы, идейный, но вода камень точит.

— Так точно, товарищ политрук, — не стал я портить ему настроение.

Дурачок молодой-наивный, но отчего-то уважаю. Наверное, за принципиальность.

Третий день начался хорошо и кончился плохо.

Хорошо — это утром. Меллер впервые сам заговорил — спросил Зуева, правда ли в Советском Союзе на заводах рабочие имеют восьмичасовой рабочий день и оплачиваемый отпуск. Зуев ответил подробно и точно, не приукрашивая. Я переводил. Меллер слушал и снова кивал.

Плохо — это после обеда.

Меллер попросил поговорить наедине. Без меня, без Кресса, который к этому моменту твердо выбрал смерть, послав немецким матом «красного агитатора» и заявив, что останется верен присяге.

Расстроенный этим Зуев согласился поговорить с Меллером тет-а-тет — политрук язык немного выучил за эти дни, мог объясниться через жесты и базовые слова. Я ушёл. Не потому что решил — потому что Зуев очень хотел, чтобы они остались вдвоём. Это было важно для него. Не знаю, что там было. Через сорок минут Зуев вышел один, пошёл к ручью, сел у воды. Сидел долго.

Вечером он пришёл к нашему с Капустиным костру. Сел. Молчал. Капустин поставил перед ним кружку с горячим «чаем» из нарванного бойцами чебреца. Зуев взял, держал в руках, не пил.

— Сомневаетесь, товарищ политрук?

— Политрук не имеет права сомневаться, — резко ответил Зуев и поделился. — Меллер сказал, что согласен на все условия, какие я предложу. Что готов сотрудничать. Что готов писать листовки для немецких солдат, выступать по радио, делать всё. Если я гарантирую, что его отвезут в Москву и оттуда отпустят к жене и дочери.