— Ну а че он еще сказать мог? — пожал плечами Капустин.

— Меллер не убеждён, — продолжил Зуев. — Меллер хочет домой. И я ему ничего предложить не могу. У нас нет связи с Москвой. У нас нет возможности его этапировать. Мы — партизаны в чужом тылу. Всё, что я могу ему предложить — это жизнь в нашем лагере, пока мы не уйдём. А когда уйдём — либо взять с собой через немецкие тылы, что нереально, либо… — он замялся, но нашел в себе силы продолжить. — Либо действовать по вашему плану. Боюсь, убедить Меллера взять оружие и встать в один ряд с нами я не смогу.

Уважения к политруку прибавилось, потому что способность признать ошибку — ценнейшее качество для любого человека, а для человека с должностью или званием — вдвойне.

— Плохое решение, но другие хуже, — развел я руками.

— Хорошо, что вы попробовали, Александр Иванович, — попытался утешить Капустин. — Если долго пытаться, однажды получится.

Это была не утешительная ложь, а трезвое наблюдение командира, который знает, что любая работа с людьми — это отбраковка, и из десяти попыток одна срабатывает.

Зуев молча отпил кипятка.

— Что от меня нужно? — спросил он по делу.

— Ничего, — сказал я. — Я сделаю.

— Я хочу присутствовать.

Я посмотрел на него.

— Зачем?

— Потому что я их начал. Мне их и заканчивать.

— Это не вы их начали, — сказал я. — Их Гитлер начал. А кончать — не ваша работа. Ваша — живые.

— Ефрейтор…

— Александр Иваныч, — я переключился на его манеру. — Идите спать. Завтра политчас. Бойцам всё равно нужно объяснять, почему мы пошли в пущу и зачем тут сидим. Грустная у нас работа, неприятная, но я — понимаю, зачем она нужна. А другим нужно объяснить. Верите — мы с товарищем лейтенантом с неделю назад начали обсуждать, как нам не хватает политрука, и обсуждали вплоть до вашего появления.

Зуев посмотрел на старлея, тот кивнул. Политрук поставил кружку и ушел в свой, вполне неплохо собранный, шалаш.

Немцы умерли во сне, а Огурцов помог мне унести трупы в овраг. Рыжий и Харченко помогли слегка прикопать, и этого было достаточно — мы все равно уходим. Когда вернулись, начинало светать. Огурцов мыл руки в ручье. Молчал. Я тоже молчал. Иногда лучшее, что можно сделать после такой работы — не пытаться её обсуждать.

Вернувшись в лагерь, я лёг и спокойно уснул.

Утром, на политчасе, Зуев рассказывал про Москву, про мощь уральских заводов, про мобилизационный потенциал и всем остальном, что вполне можно пересказать коротким «мы победим». Бойцы слушали. Зуев не смотрел на меня, я на него — тоже, потому что занимался чисткой своего МП.

После политчаса он подошёл, и мы пошли вдвоём к ручью. Без слов. Как уже умели.