Часовой — молодой, курил, смотрел в лес. Мы обошли сзади. Серебров работал неожиданно тихо для человека, который не представлялся как оперативник. Огурцов прикрыл. Часовой умер быстро и без лишнего звука. Серебров вытер нож о траву, посмотрел на труп, потом на меня. Молчал. У меня в голове щёлкнуло: это его тест номер не помню какой, и тест не на компетенцию, а на реакцию. Он хотел увидеть, вздрогну ли я при работе с ним в паре. Я не вздрогнул. Кивнул и пошёл к складу.

Склад вскрыли. Артиллерийские снаряды — не наш калибр, бесполезные. Ящик с медикаментами — нужно. Два ящика продовольствия — паёк, галеты, консервы. И в самом конце под отдельным брезентом — четыре ящика патронов. Калибр 7,62. Наш.

Кто-то из немцев потерял трофеи и не успел вывезти. Наша удача.

— Берём всё, что унесём, — сказал я. — Снаряды бросаем, остальное забираем подчистую.

Несли на руках, на плечах. Рудаков прислал ещё людей. Управились за двадцать минут. Серебров шёл рядом, нёс ящик с медикаментами.

— Везучий ты.

— Наблюдательный, товарищ майор. Склад был виден с маршрута. Просто надо смотреть.

— Большинство не смотрят.

— Большинство устали. Усталость сужает внимание.

— Ты не устал?

— Устал. Но смотрю.

Серебров кивнул и больше ничего не сказал. У него была эта манера — задать три вопроса подряд, потом уйти в молчание, и непонятно, проверка ли это или просто голова так работает. Скорее всего и то и другое.

К Ярцево вышли на пятый день. Город встретил нас дымом — не тем чёрным, густым, который бывает, когда всё кончено, а серым, рваным, который бывает, когда ещё идут бои. Живой дым.

Штаб сто двадцать девятой нашли в подвале разбитой школы — три комнаты, карты на стенах, офицеры с измученными лицами. Рудаков зашёл к комдиву, Воронов за ним. Остальные ждали на улице. Серебров куда-то исчез — просто не было его рядом, и я не стал искать.

Мы с Огурцовым сели на обломки стены, ждали.

— Ярцево, — сказал Огурцов.

— Ярцево, да, — согласился я.

— Хорошее название.

— Чем хорошее?

— Не знаю. Просто хорошее. Звучит.

Я посмотрел на него. Круглое лицо, три недели щетины — бриться было нечем, и это его явно беспокоило больше, чем положение на фронте. Хороший человек. Простой в хорошем смысле. Без лишних страхов, лишних мыслей, лишних слов.

— Сёма.

— М?

— О доме думаешь?

Он посмотрел на разбитую стену напротив.

— Думаю. Иногда. Мать там, сестра. Корова Маруська.

— Корова живая, поди.

— Живая, — сказал он. — Мы из Воронежа. Немцы туда ещё не дошли. — Помолчал. — А ты?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что дом — это не земля с постройками, а место, в которое хочется вернуться.