На рассвете Рудаков обходил позиции. Дошёл до центра, посмотрел на разбитые плоты, на убитых — наших и немецких. Посмотрел на меня.

— Ты был здесь?

— Был, товарищ майор.

— Как оказался?

— Понял, что в центре — основная атака, на фланге — отвлечение. Оставил Огурцова, пришёл сюда.

— Правильно понял?

— Так точно.

Он смотрел на разбитые плоты.

— Потери?

— Трое убитых в центре. На фланге ноль. Немцев не считал.

— Посчитай.

— Сейчас.

Прошёл вдоль берега, посчитал. Восемнадцать тел тех, что успели высадиться с первого плота и не ушли обратно. На плотах не считал — не всё видно.

— Восемнадцать на берегу. На плотах — не меньше десяти.

Рудаков слушал молча.

— Иди спать.

Спать хотелось ужасно — исход вторых суток на ногах.

— Так точно, товарищ майор.

Поспать получилось четыре часа. Проснулся от голоса Кольки — тихого, потому что будить меня ему не хотелось, но — надо.

— Ларин. Рудаков зовёт.

— Иду.

Поднялся. Голова тяжёлая после короткого сна — хуже, чем если бы вообще не спал. Это всегда так бывает, когда спишь меньше нормы. Рудаков стоял у блиндажа с Вороновым и ещё одним, незнакомым — в форме с петлицами майора, лицо незапоминающееся.

— Ларин, — сказал Рудаков. — Это майор Громов из штаба дивизии.

Громов смотрел на меня. Взгляд изучающий — быстрый, оценивающий. Профессиональный.

— Здравия желаю! — козырнул я.

— Ларин Сергей Иванович?

— Так точно.

— Ефрейтор?

— Так точно.

— Пока ефрейтор, — вставил Рудаков.

Громов кивнул — не Рудакову, себе.

— Я читал реляцию. И рапорт Капустина. И отдельную записку майора Сереброва.

Я молчал.

— Три документа на одного ефрейтора. За месяц.

— Полагаю — так положено, товарищ майор!

Громов смотрел — без улыбки, без раздражения. Просто смотрел. У этой манеры есть особенность: с тобой будто разговаривают через стекло, и стекло одностороннее. Тебе видно, а ему всё равно, что тебе видно.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал он. — Отдельно.

— Как прикажете, товарищ майор.

Мы отошли в сторону — метров тридцать, за угол блиндажа. Сели на брёвна.

— Серебров написал интересную вещь.

— Что именно?

— Что ты работаешь с пленными так, как работают профессиональные разведчики. Не давишь, не угрожаешь. Разговариваешь. И из разговора вытаскиваешь то, что нужно.

— Это несложно, товарищ майор. Спрашивать надо о людском, не о военном.

— Объясни.

— Человек на допросе ждёт вопросов про позиции, численность, маршруты. Готов молчать или врать. Если спросить про семью, про еду, про усталость — расслабляется. А расслабленный говорит лишнее.

Громов слушал.

— Сам придумал?

— Дед рассказывал. Откуда он сам про такое знал — сказать не могу, товарищ майор, не знаю.