Тишина. Потом кто-то в строю хлопнул — один раз, неловко. Потом ещё. Потом несколько человек.

Рудаков сделал шаг вперёд.

— Ларин. Выйти из строя.

Я вышел. Он смотрел на меня — серьёзно, без театра. Достал из кармана что-то маленькое — треугольный знак различия, один. Младший сержант.

— Нашивку пришьёшь сам. Иголка с ниткой — личный вопрос, — и подал руку. — Поздравляю.

Я пожал.

— Служу Советскому Союзу.

— Встать в строй.

После построения Огурцов нашёл меня у колодца. Выглядел как всегда — круглое лицо, щетина, спокойные глаза. Достал кисет.

— Будешь?

— Буду.

Закурили. Махорка пахла знакомо и забыто — так пахло, наверное, у деда в моём настоящем детстве, в той жизни, до которой ещё восемьдесят лет лес, война и непонятно что.

— Младший сержант, — сказал Огурцов.

— Младший сержант.

— Командир взвода.

— Командир взвода.

— Скоро Капустина обгонишь.

— До Фёдора далеко.

— Не так далеко, как кажется.

Курили молча. Вечер тих, небо светлело на западе. Где-то за рекой изредка постреливали, негромко, привычно — так стреляют, когда напоминают о себе.

— Сёма.

— М?

— Ты думал когда-нибудь — зачем ты это делаешь?

— Что?

— Вот это всё. Воюешь. Идёшь туда, куда страшно. Не убегаешь.

Думал он долго — по его меркам. Обычно отвечал быстро.

— Нет. Не думал.

— Почему?

— Потому что если начнёшь думать — остановишься. А останавливаться нельзя. Вот и не думаю.

Я смотрел на него.

— Это мудро.

— Это просто. Мудрость — это когда сложно. А это просто.

Докурил, растоптал.

— Ларин.

— А.

— Ты-то думаешь. Я вижу.

— Думаю.

— И не останавливаешься.

— Не останавливаюсь.

— Как?

Подумал секунду.

— Потому что если остановлюсь — они остановятся, — и кивнул в сторону лагеря.

Огурцов посмотрел туда, куда я кивнул. Потом снова на меня.

— Понял.

Коротко, без лишнего. Как всегда.

Колька нашёл меня позже — уже совсем стемнело. Подошёл тихо, встал рядом. Молчал — тоже умел уже.

— Ларин.

— А.

— Я правильно работал ночью? По плоту.

— Правильно.

— Не промахивался?

— Не промахивался.

Помолчал.

— Это был третий бой. Тот, у реки ночью. Или уже не третий, я со счёта сбился.

— Больше третьего.

— Значит, научился?

Я смотрел на него. Восемнадцать лет, лопоухий, без той детской растерянности, с которой стоял в теплушке у Бреста. Что-то в нём сместилось за месяц — не жёсткость, не цинизм. Просто уверенность. Тихая, без пафоса.

— Начал учиться. Я говорил.

— Начал. Но уже что-то умею.

— Стреляешь хорошо. Ходишь тихо. Ждёшь команды. Не паникуешь.

— Это ж немного.

— Это основа. Остальное сверху.

Думал.

— Ларин, а вы когда всему научились?

Я думал секунду. Правда: двадцать шесть лет. Неправда: никогда не заканчивается.