У Акиры была дочь. Я о ней не знаю. Никто в мире не знает.
Нет, ерунда. Чистый бред параноика. Но зеленое и красное никогда еще меня не обманывали. Может быть, я зрительно воспринимаю гормональный запах вины? Или предсмертная борьба включает в теле химию, которую я чую как зеленое? Я не должен был видеть этих цветов, но как бы там ни было, они не лгут.
И я начинаю рассуждать. Она должна была родить в колледже, в те годы, про которые никто ничего не знает, – наверное, вместо аборта она отдала девочку на удочерение. И, наверное, став самым могущественным человеком на свете, раскопала документы об этом ребенке. Наверняка та девочка не знает, что она дочь Акиры Кимуры. А может, и знает. Может, чувство вины заставило Акиру ей рассказать. Это дитя – она уже не дитя – могла убить Акиру из мести. За то, что ее лишили наследственных прав на славу, богатство и имя спасительницы. Какой уровень ярости нужен, чтобы разрезать человека на куски, да еще вот так, методично, с лазерной точностью, презрев законы биологии и здравого смысла? Будь я этим ребенком, захотелось бы мне тоже порезать Акиру на куски? Ее считали бессердечной, и кто знает, на что способна в гневе дочь, несущая половину ее генов. Впустила бы Акира ее в свой дом на океанском дне? Может быть, Аскалон Ли – ее настоящее имя.
А может быть, девочка ни в чем не виновата и нуждается в помощи. Единственный след, который оставила после себя Акира. А может, я запутался и ее вовсе не существует. Столько вариантов. Я вспоминаю, что Джерри верит в бесчисленное множество реальностей, и спрашиваю себя, не обнаружим ли мы однажды, что сказочники – на самом деле мистики, способные заглянуть в окружающие нас альтернативные миры. Но перебирая варианты этой сказки, сказки об Аскалон, я не могу придумать счастливой концовки. Потому что в этой песне я вижу красное и слышу смерть. Ребенок убит.
Удивляясь самому себе, я плачу, зарываясь лицом в гладкие простыни, чтобы Джерри не услышала из соседней комнаты. Я оплакиваю своего непоправимо изломанного отца. Плачу о покинувших меня первой жене и ребенке. Плачу о мертвых, похороненных в морской глубине. Я заливаюсь слезами на много атмосфер, ухожу на глубину от ужасной песни. Я плачу по Акире, по ее дочери – первой Аскалон. Я изливаю горе в пятна на простыне – они высохнут и исчезнут. А теперь нужно собраться: снова и снова прослушать эту песню, уже без слезного тумана, который мешает ухватить ключ, который наверняка есть. Я воздам должное последней воле Акиры. Я найду ее дочь, если такая есть, и расскажу ей, что ее мать сожалела. Затаив дыхание, я влезаю в пенокомбинезон и сменяю синий цвет на черный. Пристегиваю кобуры, кармашки, сую ноги в таби со стальными носками. Опутываю лодыжки ремешками. И подхожу к спальне Джерри, чтобы наскоро попрощаться. Я бы рад рассказать ей про песню, но это, как и все прочее, слишком похоже на сумасшествие. Меня заставили бы пересмотреть, а может и переоценить все дела, над которыми мне довелось работать. И ни на мгновенье мне не поверят.