И все это заставляет сомневаться: а справляюсь ли я?
Иногда чувствую себя лучшим отцом в мире, а иногда – полным неудачником, который слишком часто лезет за советами в поисковик. Каждый вечер сижу в ее комнате по часу-два, слушая то книгу из списка Лайлы, то пособие по воспитанию. И, поверьте, контраст между ними колоссальный. Кто бы мог подумать, что нужно подавать документы в школу, когда ребенку всего три, потому что шансы попасть в приличное место стремятся к нулю? В отзывах к одной из книг родитель сокрушался, что не прочитал ее раньше: четырехлетний сын закатил истерику прямо на собеседовании в школу, и им отказали...отказали !
Пацану всего четыре, а его жизнь уже пошла под откос.
Грудь снова начинает болезненно сжимать, в голове вспыхивают воспоминания из приюта, и я издаю глухой рык отчаяния, после чего резко съезжаю на обочину и торможу.
— Я так больше не могу! — кричу я, отстегиваю ремень и едва ли не вываливаюсь из машины.
Холодный ночной воздух ударяет в лицо.
Я делаю глубокий вдох и оглядываюсь: до дома совсем немного. Твою ж мать. Теперь я молюсь лишь о том, чтобы Грейсон уехал позже и не застал меня на обочине в попытках справиться с панической атакой.
Я сажусь на корточки, опускаю голову между коленями и начинаю дышать: вдох на четыре счета, выдох на шесть. Старая добрая техника дыхания, выученная благодаря Элли, когда накатывали приступы.
С последней панической атаки прошло очень, очень много времени.
И вот я сижу на обочине дороги после матча. В глазах темнеет, руки трясутся, а грудь сдавливает настолько невыносимо, что перехватывает дыхание, пока воспаленное воображение подкидывает все новые и новые причины молчания Эмми.
Я сильно зажмуриваюсь, пытаясь остановить поток образов, но это лишь приводит к тому, что скопившиеся в уголках глаз слезы скатываются по щекам. Давление в груди становится настолько сильным, что я кривлюсь от боли, судорожно комкая футболку на груди, словно могу физически раздвинуть ребра и впустить хоть каплю кислорода.
Все ли я делаю правильно?
Будет ли Эмми в порядке?
Что, если она больше никогда со мной не заговорит?
Как залечить то, что оставило неизгладимый шрам?
Я больше не знаю, что делать.
Я всегда хотел для будущих детей только лучшего, но не успел даже попытаться дать Эмми то детство, которого она заслуживает, как то уже оказалось безвозвратно испорчено. Я могу из кожи вон лезть, чтобы все исправить. Могу любить ее, заботиться, обеспечить безопасный дом до конца своих дней. Но никогда не смогу вернуть ей те первые три года.