— Нет! — кричит она, а затем раздается глухой удар.
— Я сказал, раздевайся! Если не можешь отдать долг деньгами, будешь, сука, расплачиваться так, ебаная шлюха!
— Пусть расплатится мальчишка! Пусть он это сделает! Пожалуйста! — от ее сдавленных криков глаза наполняются слезами. — Возьми Кирана в качестве оплаты. Он хороший мальчик, — повисает такая тяжелая пауза, что я перестаю дышать. — Я знаю, что он тебе нравится.
Перед глазами пляшут черные точки, в ушах звенит, а к горлу подступает жгучая желчь.
Нет, нет, нет.
Я ненавижу этого дядю. Ненавижу его. Она же это знает. Слышит, как я потом плачу, и смывает его следы.
Знает, как сильно я ненавижу его прикосновения!
Дверца шкафа внезапно распахивается, и прежде чем успеваю закричать, его руки ныряют в кучу одежды и смыкаются на моих предплечьях.
— Иди сюда, мальчик.
— Нет! — кричу я, срывая голос.
Но когда меня выволакивают в гостиную и швыряют на диван, когда взгляд цепляется за мать, скулящую в углу, раскачиваясь взад-вперед с огромными черными зрачками, я понимаю: сколько бы ни кричал, меня это не спасет.

Я резко сажусь в постели, судорожно хватаясь за грудь; сердце бешено колотится. Это гребаное воспоминание преследует меня в кошмарах каждую божью ночь.
Спина покрыта потом, волосы прилипли ко лбу. Я лихорадочно моргаю, оглядывая комнату, чтобы доказать собственному мозгу: я не в той квартире. Я в своей постели. В своем доме. И я вбезопасности .
Я в безопасности.
Я в безопасности.
Я в безопасности.
Хихиканье Эмми и Лайлы, доносящееся снизу, успокаивает сердцебиение.
Откинувшись на подушки, я морщусь и тут же сползаю с матраса. Простыни насквозь мокрые – выглядит так, будто я обмочился, а не просто вспотел.
Иисусе, эти сны сводят с ума.
Кошмары были со мной всегда; воспоминания из детства регулярно отравляли сны. Но в основном содержали все то, что со мной творила заведующая. Я искренне верил, что воспоминания о матери надежно заперты в ящике, спрятанном в самых темных уголках подсознания.
Но после той ночи с Лайлой они вырвались на свободу. Она в этом не виновата, но жгучее чувство, что тебя не выбрали, что недостаточно хорош, что тебя не любят – возвращается, чтобы мстить.
Элли, Карлтон, Грейсон и Дрю – те, кто стал мне ближе кровной родни – налепили пластыри на раны, а ситуация с Лайлой сорвала их с мясом.
Я не знаю, сколько еще это выдержу. Сколько еще смогу страдать, потому что это происходит не только во сне. Любая мелочь начинает напоминать о том времени, даже когда я бодрствую.
И я это ненавижу.
Если бы хоть раз с кем-нибудь был до конца откровенен, если бы хоть раз открылся, мне бы тут же посоветовали пойти к психотерапевту. Я не дурак, сам понимаю, что это нужно. Но говорить о случившемся чертовски больно и травмирующе. Придется переваривать воспоминания и эмоции, проживать одно за другим, и от одной только мысли об этом хочется побежать в ванную и проблеваться.